На главную В раздел "Фанфики"

Unseen Genius
Незримый гений

Автор: Kay Blue Eyes
Переводчик: Lupa
е-мейл для связи с переводчиком

Перейти:
главы 10-19
главы 20-29
главы 30-39
главы 40-49
главы 50-59
главы 60-67

Пролог

Был поздний вечер в самом сердце города. Солнце давно уже скрылось за раскинувшимся горизонтом, исчезавшим в удушливой дымке, которая затянула небо на еще одну короткую ночь. Плотный зловещий туман поднимался вверх от Сены, медленно проползая по улочкам и покрывая камни мостовой скользкой блестящей влагой. Угрюмые тени людей в темной одежде торопливо сновали между скудными кружками света, исходящего от уличных ламп и с трудом разгоняющего мрак ночи.
Угнездившиеся между неокрашенными, покрытыми трещинами зданиями квартала яркие маячки света исходили от оборванных и пестрых шатров маленькой цыганской ярмарки. На первый взгляд теплый свет, проникавший сквозь цветные стены шатров, производил впечатление радушия и веселья, но после нескольких секунд наблюдения безупречный образ рассеивался. Колода раскрашенных карт и богато украшенные шатры несли на себе явные признаки изношенности: краски потускнели от времени, а толстая непромокаемая ткань шатров была оборвана и погрызена крысами. Острый запах жарящегося на костре мяса смешивался с густым отвратительным зловонием гниющего мусора и грязи.
Такие же кричаще одетые и оборванные, как и их лагерь, цыгане сидели в своих палатках; их темные глаза обшаривали толпу в постоянных поисках возможной наживы. Но один человек и один изорванный желтый шатер выделялись среди прочих. Мужчина был высок, на целых шесть дюймов возвышаясь над головами своих товарищей. Уголки его широкого тонкогубого рта были постоянно опущены в вечно насупленной гримасе, а глаза выражали не только алчность, как у его компаньонов, но и бритвенно-острую жестокость. Мужчина стоял перед своим несчастным скособоченным шатром, скрестив на груди мускулистые руки, и сверкал глумливой улыбкой, зазывая проходящую толпу.
— Заходите, люди добрые! — ревел он. — Заходите — и вы увидите ужасающее представление! Нечто столь уникальное, столь невообразимое, чего вам не покажут больше нигде в мире! Один раз в жизни! — понизив голос до заговорщицкого шепота, он обратился к маленькой группе совсем юных девушек — Прошу, леди. Зайдите посмотреть на Дитя Дьявола!
Девушки неуверенно остановились, уставившись на диковатого цыгана со смесью любопытства и страха. Переговариваясь, они старались заглянуть за его гигантскую тушу. Теребя кончик белой ленточки в волосах, одна из девушек наконец улыбнулась и шагнула вперед.
— Хорошо… Я хочу это увидеть! — смело провозгласила она.
Ее вытянутые вперед носки подчеркивали легкую выворотность характерной походки балерины. Девушка оглянулась через плечо на своих товарок.
— Ну?! — требовательно позвала она, приглашая их за собой.
Остальные медленно двинулись вперед, с опаской следуя за заводилой. Задержавшись на мгновение снаружи, молодая девушка с красивыми рыжеватыми волосами стиснула пальцами край своего плаща. Она смерила цыгана и шатер неодобрительным взглядом, затем тяжело вздохнула и шагнула за откидное полотнище входа. Часто моргая в полумраке шатра, девушка протолкнулась поближе к первому ряду толпы.
Огромная зарешеченная железная клетка возвышалась на платформе посреди шатра. Помещение наполняла затхлая вонь перепревшей соломы, из-за чего большинство девушек с отвращением зажало носы. Игнорируя запах, рыжеволосая девушка решительно развернулась и взглянула на цыгана, который зашел в шатер, сжимая в руке небольшой стек. Приблизившись к боковой стенке клетки, мужчина нащупал ржавый замок и распахнул маленькую дверцу. Войдя в клетку, он нагнулся и ткнул стеком неподвижный комок на полу. Когда цыган прекратил свои тычки и осыпал лежащую ничком фигуру ужасными ударами кнута, та издала слабый стон. Толпа шумно подавилась вдохом, осознав, что фигура на полу принадлежит человеку, а не животному.
Разинув рот от внезапно нахлынувшего ужаса, рыжеволосая девушка двинулась вперед и ухватилась за прутья клетки. Вглядевшись, она поймала жгучий блеск пары глаз, пристально глядящих на нее из темноты. Комок на полу медленно принял вертикальное положение, оказавшись мальчиком примерно тринадцати лет от роду. Опершись на тонкую, как палочка, руку, мальчик поднял другую чумазую руку, чтобы поправить мешок, покрывающий его голову, дабы дырки для глаз оказались посреди лица. Тяжело дыша и прижимая к себе маленькую серую игрушечную обезьянку, он обвел людей, сгрудившихся вокруг клетки, взглядом, выражавшим усталую покорность.
Словно по сигналу, цыган протянул руку и сграбастал грубую маску мальчика. Тот издал слабый крик и начал вырываться из хватки своего тюремщика, но вскоре полностью обессилел. Снова избив мальчика, мужчина зловеще загоготал.
— А теперь приготовьтесь к ужасающему появлению Дитя Дьявола! — объявил он, одновременно театральным жестом сдергивая маску.
Крики прорезали его разум подобно тому, как раскаленная пуля пронзает плоть, оставляя за собой кровь, боль и разрушение. Хотя реакция толпы была ожидаемой, возможно, даже объяснимой, мальчик не мог остановить сотрясающую его тело дрожь страха. Погрузившись в себя, как он часто делал, когда окружающий мир становился невыносимо ужасным, мальчик вместо этого вызвал из памяти все хранившиеся там прекрасные грезы.
Воображая блеск шелкового шейного платка, оборку синего хлопкового платья, смутно запомнившуюся улыбку, он перебирал те немногие воспоминания о красоте, которыми владел. Теми же воспоминаниями он грезил и минуту назад. Он старался хоть на мгновение удержать большинство фантазий в фокусе. Картины, которые, как он знал, были когда-то такими ясными, теперь отказывались превращаться в нечто большее, нежели смутные образы. Казалось, он каждый день терял большую часть своих грез и воспоминаний в окружающей его неумолимой безысходности. Когда это случалось, он с трудом мог вспомнить времена до цыган. Оплакивая потерю, мальчик оставил эти попытки и довольствовался картинами, которые еще могли представать перед его мысленным взором. Полностью поглощенный фантазией, он едва чувствовал укусы цыганского кнута на своих плечах.
Только когда мужчина выхватил из рук мальчика его единственное имущество, тот наконец открыл глаза, с тяжелым сердцем возвращаясь в реальность. Мечта о ленточках и улыбках улетучилась, едва он заметил злобный взгляд своего тюремщика.
— Маленькое чудовище! Пытаешься пустить меня по миру? Они все разбежались, потому что ты вынуждаешь бить тебя слишком сильно!! В следующий раз будь посговорчивее или я придушу тебя! — взглянув на игрушку в своей руке, цыган медленно расплылся в гнусной улыбке. — Но, кажется, тогда я могу никогда на тебе не заработать. Думаю, пришло время преподать тебе небольшой урок реальной жизни. — Подняв игрушечную обезьянку, цыган обхватил своими ручищами ее голову и принялся откручивать, явно намереваясь порвать обезьянку в клочья.
Мальчик смотрел, как цыган разрывает игрушку на части, и в его маленьком теле вскипала ослепляющая ярость. Кровавая пелена застлала ему глаза, он вскочил на ноги, и в его руке как по мановению волшебной палочки возник короткий отрезок веревки. Он оскалился, все осознанные мысли внезапно исчезли, сметенные алым водоворотом давно сдерживаемого гнева.
Снова обретя способность мыслить ясно, мальчик обнаружил себя стоящим над мертвым телом своего давнего тюремщика. Наклонившись, он бесшумно поднял растерзанную игрушку и грубую маску. После водворения маски на место, сердце мальчика пустилось вскачь — он увидел веревку, обмотанную вокруг шеи цыгана. Он не сожалел о смерти старика — на самом деле он упивался свободой, которая разливалась по венам, — но страшился, что его могут обнаружить, страшился неминуемой кары.
Тихое «ах» снаружи клетки заставило его резко вскинуть голову. Рыжеволосая девушка, на несколько лет старше его, стояла за решеткой, ее глаза перебегали с мертвеца на ноги мальчика. Оцепенев от ужаса, он ждал ее крика, который возвестит всем о его преступлении. Когда вместо этого она бросилась вперед и предложила свою руку, он не знал, что делать.
— Быстро идем со мной, или они тебя арестуют! — украдкой шепнула она, схватив его за руку и вытащив из клетки.
Убегая с девушкой через заднюю стенку шатра, он услышал нарастающий за спиной крик обнаружившего страшную находку. Они мчались по улицам Парижа, пока ноги мальчика не начали гореть от усталости, а легкие не взбунтовались, отказываясь пропускать воздух. Наконец девушка замедлила шаг и потянула его в сторону высокого здания. Открыв воротца, она втолкнула его в темнеющее за ними отверстие.
— Не бойся, — прошептала она. — Это верхние подвалы оперного театра. Мы храним тут старый реквизит. Ты можешь оставаться столько, сколько тебе нужно, но никто не должен знать, что ты здесь. Никто не должен знать, что я привела тебя сюда. Ты… Ты должен быть словно призрак, иначе не будешь в безопасности.
Посмотрев на окружающие его вещи, Эрик протянул руку и осторожно провел пальцами по рулону бракованного малинового шелка. Глубоко вздохнув от ощущения ткани под подушечками, он закрыл глаза. Нечто внутри него, что так долго оставалось сломленным, менялось и, кажется, вставало на свое законное место. Он почувствовал, что наконец-то нашел место, где мог бы остаться.
— Призрак? — повторил он мечтательно. — Да… Это было бы здорово.
Вдруг неясно вырисовывающиеся стены и темнеющие кустки декораций задрожали и начали пьяно кружиться. Раздробившаяся на миллион осколков тьма расползалась по швам. Ловя ртом воздух, молодая женщина резко проснулась, ее взгляд заметался по тускло освещенной спальне. Приложив трясущуюся руку ко лбу, она сосредоточилась на том, чтобы унять отчаянно колотящееся сердце; воспоминания о сне замерцали и потускнели.
— Проклятье. Только не опять…


Глава 1: Слово предостережения
Париж, 1881 год

На заднем плане монотонно тикали часы. Брилл Донован стоически сидела в кабинете директоров Опера Популер, успешно скрывая за внешним спокойствием теснящееся в груди нетерпение. Одетая в скромное черное платье с высоким воротом, наглухо застегнутым под подбородком, молодая ирландка казалась олицетворением благоразумия и выглядела старше своих двадцати пяти лет. По моде сдвинутая набок черная бархатная шляпка намеренно скрывала до странного белые волосы, стянутые на затылке в строгий пучок. Завершали скромный наряд необычные очки с затемненными стеклами, примостившиеся у девушки на носу, которые защищали ее дымчатые глаза от льющегося сквозь ближайшее окно солнечного света.
Брилл вздохнула и бросила взгляд на часы. Директора, с которыми ей не удалось встретиться, заставили ее прождать уже около часа, а она, несмотря на невозмутимый вид, не отличалась терпением. Ей, привыкшей к решительным действиям и быстрым результатам, было чертовски тяжело просто ждать, сидеть и ничего не делать.
«Надо было настоять на встрече. Какая глупость, что я этого не сделала», — подумала Брилл, беспокойно ерзая в большом кожаном кресле, но так и не сумев устроиться с комфортом из-за впивающегося в ребра корсета из китового уса.
Брилл снова вздохнула. Тщательно взлелеянная ею маска невозмутимости трещала по швам. Чтобы скоротать время, она перечислила про себя всю работу, которая ждала ее дома, но это занятие лишь еще больше ее разозлило. «Сначала я должна разобрать свой треклятый рабочий стол. Сейчас он выглядит так, будто по нему пронесся ураган. Затем, конечно же, я должна вычистить коровник и повесить белье сушиться. Господи, почему в сутках так мало часов. Ох, даже думать не хочу об этом!»
Сама мысль об ожидающей работе по хозяйству посылала вдоль ее позвоночника дрожь ужаса. Не секрет, что она была беспомощна, когда дело касалось домашних дел. Хотя Брилл усердно трудилась, чтобы доказать себе обратное, она знала, что никогда не добьется того состояния кухни, которое отвечало бы требованиям, предъявляемым женскому полу. Еще более раздраженная, чем раньше, Брилл медленно начала постукивать ногтями по подлокотнику, добавляя новый ритм к тиканью секундной стрелки на циферблате.
«Что я вообще тут делаю? — спросила она себя, озабоченно наморщив лоб. — Разумеется, это глупость».
Она вновь вздохнула, в сотый раз переведя взгляд дымчато-серых глаз на часы и отметив, что прошло еще пять минут. Брилл раздраженно поджала губы. Она уже изнемогала, нетерпеливое ожидание выхолодилось в гнев, превративший ее глаза в блистающие кусочки льда.
«Ну право же, чего еще можно было ждать? Конечно, я должна была вечность просидеть в этом пыльном кабинете. Эти люди театра известны в основном безответственностью и непрактичностью, — брюзжала она про себя, пытаясь занять ум чем угодно, кроме причины своего спонтанного визита в здание Оперы. Куда легче иметь дело с гневом, чем с тревогой, которая ворочалась в ее внутренностях. — Я должна идти…»
И все же Брилл оставалась на месте, потому что вопреки своим естественным сомнениям пришла этим утром в Оперу с одной-единственной целью — поговорить с управляющими театра. Эта утренняя поездка из ее дома в окрестностях Парижа, была, в лучшем случае, импульсивной, но Брилл не смогла больше оставаться в стороне. Она знала, что имеющаяся у нее информация жизненно важна; она сказала об этом секретарю директоров сразу по прибытии. Но, несмотря на это, ей приходится ждать в одном из захламленных директорских кабинетов, как какому-нибудь уличному оборванцу.
Покручивая золотое обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки, она тихо препиралась сама с собой: «Конечно, не имеет значения, если я просто уйду. В конце концов, я могу ошибаться. Это все может оказаться лишь тратой времени. Я определенно могла ошибиться… Но… с другой стороны… что, если я не ошиблась?»
Покачав головой от отвращения к собственной нерешительности, Брилл наконец встала, быстро схватив свою сумочку и зимний плащ. Широким жестом она накинула плащ на голову и позволила ему опуститься на плечи. Она двинулась прямиком к двери, на ходу застегивая плащ и почти не глядя, куда идет, отвлекшись на борьбу с застежкой. В этот момент дверь распахнулась, едва не ударив ее по голове.
Человек, вошедший в комнату, слегка задохнулся от удивления, увидев девушку, и поспешно подхватил ее под локоть, когда та отшатнулась.
— Прошу прощения, мадемуазель, — торопливо проговорил седоволосый мужчина, одарив ее быстрой тревожной улыбкой, затем отпустил и повернулся, чтобы закрыть дверь. — Извините за задержку. Так много… вопросов возникает, когда управляешь Оперой. Я месье Андре, один из директоров, — заявил он, садясь за огромный стол красного дерева, который загромождал маленькую комнатку. Его глаза, хотя и казались напряженными от непонятного волнения, быстро скользнули по фигуре Брилл, мгновенно оценив стиль и покрой платья перед тем, как подняться к лицу. Удостоверившись, что перед ним добропорядочная леди, он открыл рот, чтобы заговорить, но запнулся, уставившись на поразивший его цвет ее волос.
Брилл только кивнула, принимая извинения, и чопорно вернулась на место, нарочно игнорируя его вульгарнейшим образом вытаращенные глаза. Она привыкла к изумленным взглядам. Люди просто не могли постичь, как столь юное лицо могут обрамлять белоснежные волосы, которые более пристали старухе, так же, как и не могли принять дымчато-палевый цвет ее глаз. Ее внешность всегда вызывала некоторую неловкость, куда бы она не пошла. Она была диковинкой, но смирилась с этим и продолжала жить, не позволяя чему-то столь тривиальному, как внешность, нарушать свой жизненный уклад. Были вещи куда поважнее. Вроде попытки точно определится с тем, что она собирается сказать сейчас, когда все пути к отступлению отрезаны.
Плотно зажав сумочку между колен, Брилл сосредоточила взгляд на полу, ее мысли неслись вскачь, не зная, на чем остановиться. Удерживая на лице нейтральное, спокойное выражение, она отчаянно пыталась вспомнить речь, подготовленную по пути в Оперу. Брилл надеялась, что в ее силах составить несколько предложений, чтобы сообщить известную ей информацию и не выглядеть при этом законченной лунатичкой. Но теперь, когда она столкнулась с необходимостью на самом деле повторить это вслух, все слова вылетели из головы.
— Месье Андре. Меня зовут Брилл Донован, — начала она осторожно; ее французский был приправлен очаровательным ирландским акцентом.
Тот кивнул, по-видимому, смутно припоминая ее фамилию. В кругу его знакомств имена элиты упоминали чуть ли не в каждом разговоре. Поэтому неудивительно, что он признал фамилию Донован как принадлежащую иностранцам и богачам. Андре поднял свои усталые, тревожные глаза, зафиксировав заискивающе-внимательный взгляд прямо на лице Брилл; его интерес к ее внешности задевал. Брилл тоже задумчиво подняла свои большие глаза и встретилась с ним взглядом. Понимание того, что сейчас она завладела его вниманием, вернуло ей часть утраченной уверенности.
— Я знаю, моя просьба о встрече с вами может выглядеть немного необычно и показаться слишком поспешной, но я должна сказать вам кое-что очень важное, — заявила Брилл, надеясь, что голос не выдал ее неуверенность.
Андре секунду смотрел на нее в замешательстве, явно пытаясь предугадать причины, которые она собирается раскрыть. Он нахмурился еще сильнее, но оставался нем, будто приглашая ее продолжать. Брилл прочистила горло и сделала успокаивающий вдох. «Не могу поверить, что собираюсь попробовать сказать ему это. Господи, мне повезет, если он не вызовет власти. В смысле… это звучит безумно даже для меня, а я — та, кто скажет это! Но кто-то должен предупредить его. Мне просто не повезло, что этим кем-то должна быть я».
Брилл расправила плечи и набрала в грудь воздуха:
— Месье, я должна предупредить вас. Я склонна верить, что этот оперный театр в большой опасности. Беда неминуема. Вы должны быстро что-нибудь сделать, или люди будут уби…
Пока она продиралась сквозь частично припомненную речь, Андре постепенно мрачнел. Вежливая мина, которую он нацепил ранее, сползла, лицо побелело от ярости, подчеркнув темные круги под глазами. Вскочив на ноги, Андре мгновенно обогнул массивный стол, схватил Брилл за миниатюрное запястье и без малейшего колебания вздернул на ноги.
— Кто велел вам это сказать? — прошипел он, оглядывая комнату; его глаза раздраженно обшаривали каждый затененный угол. Хорошенько встряхнув Брилл, Андре потребовал ответа: — Кто?!
Та уставилась на него, разинув рот, шокированная его вспышкой настолько, что потеряла дар речи. Не привыкшая к иному обращению, нежели надлежащее уважение, оказываемое ее полу, Брилл застыла в его хватке; пятна румянца окрасили ее бледные щеки. Момент напряженной тишины длился, пока ее шок не превратился в острое негодование, а затем в гнев. В ее глазах сверкнула ярость, сделав их темными и тяжелыми, как речные камни, но лицо застыло маской ледяного спокойствия. Брилл мысленно нацепила тяжелую броню и приготовилась к битве. Она медленно отцепила пальцы Андре от своего запястья, отбросив его руку в сторону.
— Я пришла по своей воле, месье. Никто не посылал меня передать вам столь безрадостные новости. Мне не доставляет никакого удовольствия находиться здесь, но я была вынуждена прийти. — Брилл сделала паузу, пристально посмотрев на Андре с неподобающей леди прямотой. — Но я вижу, что мое предупреждение излишне, поскольку вы уже испытываете некоторое волнение, если выражение вашего лица может служить тому свидетельством. Что должно было здесь произойти, чтобы побудить вас применить силу?
Брилл не могла не заметить бледный цвет лица директора, почти лишившегося красок от ее вопроса. Андре скрестил руки в защитном жесте, полностью игнорируя ее вопрос.
— Откуда у вас эта информация? — спросил он; его гнев выгорел до чего-то, похожего на панику.
Брилл надеялась пропустить этот маленький эпизод, надеялась, что он не задаст этот конкретный вопрос. Потерев запястья, которые директор сжимал несколько секунд назад, она тянула время. «Вот оно. Он подумает, что я сумасшедшая. Мне точно не стоило приходить…»
— Месье, я не сомневаюсь, что это прозвучит безумно. Не могу сказать точно, почему знаю это, но должна уверить вас, что я просто знаю, что здесь случится что-то ужасное. — Так как Андре продолжал смотреть на нее, Брилл добавила с неудовольствием: — Время от времени… я вижу сны, показывающие события, которые только должны произойти. — Внутренне сжавшись от того, как нелепо, даже в ее глазах, прозвучали эти слова, Брилл ждала реакции Андре на свое откровение.
Перед тем как заговорить, директор с присвистом вздохнул и привел в порядок свой пиджак. Паника, которую поначалу вызвали ее слова, быстро пошла на убыль, сменяясь тем, что можно было описать только как радость и облегчение.
— О? И когда вы видели этот сон? — спросил он.
Слегка испуганная его довольно хладнокровным ответом, Брилл помедлила.
— Ох… ну, он мне снится постоянно. Я видела его всю последнюю неделю или около того…
Кивнув головой, словно он внимательно слушал, Андре прервал ее:
— И что именно вам снилось? Какой злой рок нас поджидает?
Чувствуя, как румянец разливается по щекам, Брилл покачала головой:
— Обычно после пробуждения я не могу вспомнить подробности, но я…
— Мадам, — вздохнул Андре, и в его голосе проскользнули покровительственные нотки, — довольно игр. Вы не можете рассказать подробности, потому что эта история просто плод вашего воображения. — Сделав паузу, Андре поправил свой пиджак более тщательно.
— Месье, я клянусь, что не лгу вам. Мои опасения небеспочвенны! — возразила Брилл, несмотря на то, что неверие директора ранило ее гордость.
Жестом призвав ее к молчанию, Андре продолжил, будто она и не говорила:
— Я уважаю вашу фамилию, но для меня очевидно, что ваши родители недостаточно держали вас в узде. Я знаю, что некоторые домохозяйки из среднего класса развлекаются подобными воображаемыми вещами. Но я никак не ожидал такого от женщины, связанной с семьей Донован. Ваш муж знает, что вы здесь?
Брилл напряглась от его слов, ее руки будто сами собой сжались в кулаки.
— Месье, я не замужем. Я…
Прервав ее, Андре со смехом добавил:
— Ах… Жаль, что у такой привлекательной девушки, как вы, нет мужа. Неудивительно, что вы даете волю своему воображению.
Брилл с силой сжала челюсти, застыв от ярости, вызванной столь бестактной речью.
— Мой муж умер четыре года назад, месье, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Он был офицером. Пуля оборвала его жизнь прежде, чем он исполнил свой долг. Я не замужем, потому что я вдова.
Андре умолк, на его лице на мгновение отразилась жалость, но потом он вновь вернулся к прерванному разговору:
— Я благодарен вам за беспокойство, но оперный театр в полной безопасности, уверяю вас. Ваше… ощущение неверно. Скоро мы избавимся от всех привидений, которые преследуют это место. — Он улыбнулся последней мысли. — В вашем предупреждении нет необходимости. Думаю, вы можете обсудить это с подругами. Уверен, они оценят ваши пророчества.
Брилл задохнулась, возмущенная этим неприкрытым отказом, однако прежде чем она смогла выдавить протест, директор вывел ее из кабинета, твердой рукой подталкивая в спину. Уже в коридоре Андре удостоил ее кивка и развернулся, захлопывая дверь перед ее носом. Брилл осталась снаружи, ее дымчатые глаза сверкнули сталью.
— Вы не знаете, что делаете, месье! Вы ошибаетесь, веря в свою безопасность! — воскликнула она, ее акцент от гнева стал более заметен.
Резко выдохнув, Брилл прислушалась к своим последним словам, пугающе повисшим в прохладном воздухе облицованного камнем коридора. Отойдя от двери, она скрестила руки на груди; вдоль ее позвоночника пробежал холодок. Видимо, нервозность Андре подействовала и на нее, потому что Брилл неожиданно явственно ощутила, что за ней наблюдают. Окинув взглядом пустынный коридор, она заколебалась на мгновение, а затем медленно повернулась и направилась к выходу из театра.
— Не то чтобы я ожидала чего-то другого, — прошептала она себе. — Кто в здравом уме поверил бы подобной истории от какой-то странной женщины, которая забрела с улицы? Я бы, например, не поверила… будь я на их месте.
Достав пару зимних перчаток из сумочки, Брилл прикусила нижнюю губу; грызущее чувство абсолютного смятения на время заставило ее забыть, почему она вообще дала себе труд приехать сюда. «Не думала, что он может выставить меня так скоро. О, боже… как унизительно».
Перед входной дверью Брилл помедлила, оглянувшись через плечо на массивную мраморную лестницу, обрамляющую фойе. Он медленно окинула взглядом тени, устилающие пустынный холл, и ее захлестнули тревога и неуверенность, которые она испытывала последние несколько дней. То же ощущение страха, что отравляло ее сны, поднималось в горле, почти перекрыв дыхание. Взгляд Брилл смягчился, потеряв холодную остроту гнева, когда тревога взяла верх; она сжала кулаки в предчувствии надвигающегося ужаса.
— Дураки… — выдохнула Брилл. — Скоро их мир рухнет им на головы, а они еще даже не знают об этом.
Прикусив нижнюю губу, Брилл отвернулась от роскоши здания Оперы и шагнула в залитый солнечным светом холодный зимний день, зная, что больше ничего не может сделать, чтобы убедить остальных в том, что ей известно. Поправив на носу свои темные очки, она заторопилась по холодному воздуху и быстро влезла в неказистый черный экипаж, ожидавший на обочине.
Мужчина, окутанный тенями, наблюдал, как одетая в черное фигура Брилл исчезает за дверями в зимнем дне. Он подслушал интересную маленькую сценку, произошедшую между его слабоумным директором и этой странной девушкой.
«Так они намереваются вскоре избавиться от меня? — подумал он, и дикая ухмылка раздвинула его губы, обнажая ряд безупречно ровных белых зубов. — Какая нелепость…»
Мужчина пристально смотрел в никуда, потерявшись в вихре собственных мыслей, и его поразительно синие глаза сияли с пугающей силой. Вскоре воплотится в жизнь план, призванный наконец-то подтвердить его право на ту, что уже ему принадлежит. Вечер премьеры «Дон Жуана», его оперы, был назначен на конец недели. «Они думают, что такие умные. Пробуют перехитрить хитреца. Но мне известна их игра».
Его ухмылка стала шире, исказив левую сторону лица в гротескном выражении, граничащем с безумием; другая половина кривой гримасы осталась скрытой под гладкой белой маской, покрывающей половину его лица. Эффект от бесстрастной фарфоровой стороны бок о бок со столь темной яростью был тревожным, лишь подчеркивая неуравновешенность и отчаяние человека под маской.
Подняв руку, чтобы поправить маску привычным до автоматизма жестом, таинственный мужчина продолжал невидящим взором оглядывать парадный вход театра. Он медленно вдохнул, пытаясь на краткий миг обуздать метание мыслей.
Его ухмылка поблекла, а лицо стало опустошенным, как у человека, которому слишком хорошо знакомо отчаяние. На секунду его разум успокоился, а гнев утих, оставив после себя зияющую пропасть тоски и печали, способной накрыть все вокруг. Его пронзило острое жало отвергнутой любви, и пропасть разверзлась шире, грозя окончательно поглотить его и ввергнуть во тьму. «Она не желает меня. Наверное, и никогда не желала. Все это время я любил ее, но… но она не желает меня».
Скривившись, будто угнездившаяся в нем боль превратилась в живое существо, мужчина сбросил тонкую пленку спокойствия и рассудительности, вновь укутавшись спасительным огнем всепожирающей ярости. Пока разум мужчины ворошил осколки его разбитого сердца, он сосредоточился на последней фразе незнакомки. Повторяя их снова и снова, чтобы не думать ни о чем другом, очищая мысли, чтобы только лишь ее слова бесконечно отдавались в его черепе. «Скоро их мир рухнет им на головы».
«Рухнет им на головы… на головы… Да… Да, это можно устроить». И когда мужчина тихо произнес эти слова, ужасная идея завладела его разгоряченным разумом.
Он взглянул вверх, прямо туда, где в соседней комнате висела фантастическая люстра, ухмылка превратилась в зловещую улыбку. Придумав финальный аккорд, придавший его плану окончательный вид, мужчина развернулся на каблуках и крадучись направился по боковому коридору. Взмахнув своим безукоризненно сшитым черным плащом, Призрак Оперы исчез в тенях.


Глава 2: Скрытая угроза

До представления новой оперы «Дон Жуан» оставалось всего три дня, и царивший в театре обычный предпремьерный хаос лишь усугублялся таинственным происхождением пьесы. Обычно каждая репетиция проходила в напряжении, доводившем актеров до истерики: их взгляды неизменно притягивала царящая над сценой темнота. Никто — от самого дюжего рабочего сцены до самой циничной уборщицы — не осмеливался выходить из комнат поодиночке. Они жили будто в осаде, под гнетом неведомой и невидимой силы.
А сейчас половина работников театра побывала на маскараде, где Призрак, размахивая шпагой, вручил директорам свою пьесу. Им исключительно не повезло узнать, что в стенах Опера Популер следует бояться куда большего, нежели просто тени и сквозняки, что меж мерцающих газовых светильников властвует нечто более материальное, нежели привидение. Теперь в их ночные кошмары проник человек в маске.
Необычность самой оперы тоже не успокаивала страх актеров — а скорее лишь усиливала его. Наполненная неприкрытым сексуальным напряжением и неудовлетворенностью работа откровенно шокировала всех участников, но при этом вызывала ощущение захватывающего дух чуда даже в самых непоколебимых и черствых сердцах. То, что Призрак лично написал «Дон Жуан» и потребовал распределить роли совершенно особенным образом, стало последней искрой, которая взорвала все бурлившие в театре слухи, подобно пороховой бочке.
Теперь каждый знал, что Кристина вновь получила ведущую партию сопрано, как гласили указания на первой странице партитуры, — факт, о котором чесали языками очень многие. И то, что чуть раньше в этом году Кристина была похищена Призраком, давно уже стало главной сплетней среди уборщиц. Несколько вполне заслуживающих доверия свидетелей утверждало, будто она отсутствовала всю ночь и половину следующего дня. Исчезновение Кристины было тем более поразительно, что, когда пропажу заметили, дверь в ее гримерную была заперта снаружи. Как девушка могла просочиться сквозь прочный дуб и каменные стены, было необъяснимо — разве что ее забрал Призрак. Основываясь на этих престранных обстоятельствах и более всего на привилегированном положении Кристины, многие начали думать, что юная дива состоит в сговоре с третирующим весь оперный театр таинственным мужчиной.
Но, конечно, те, кто был близко знаком с мадемуазель Даае, высмеивали эти нелепые обвинения. Они знали, что скорее уж Карлотта выучится играть в оставшиеся три дня, чем Кристина намеренно навредит кому бы то ни было. Девушка была слишком молодым и слишком тихим созданием, чтобы дать почву этим грязным слухам. Ее сердце было, что называется открытой книгой: его с одинаковой легкостью можно было прочесть и исписать — и определенно не в ее натуре было образовывать гнусные союзы с безумцами. Сторонники Кристины, в отличие от сплетников, открыто отстаивали свое мнение, так что заинтересованным сторонам не составляло труда собрать информацию о юной певице и ее недавних неудачах.
— Вы правда верите, что привидение не только похитило одну из ваших актрис, но и написало оперу? — с ноткой сарказма спросила Брилл.
Повисла долгая тяжелая пауза, во время которой она переводила взгляд с одной случайно встреченной хористки на другую. Когда те с энтузиазмом закивали, Брилл возвела очи к стропилам. «Это сводит меня с ума. Как кто-то может верить подобным небылицам? Это же противоречит всякой логике».
Не без трепета вернувшись в Опера Популер, теперь Брилл блуждала по лабиринту закулисья, пытаясь отыскать зацепку — любую зацепку — к тому, на что именно ей указывали сны. Несколько дней назад, возвратившись домой, она поняла, что, несмотря на унизительную встречу с Андре, совесть просто не позволит ей остаться в стороне, зная, что директора подвергают весь театр опасности.
Она задумчиво продолжила:
— И вы поставите эту пьесу всего за три дня?
Девушки снова кивнули; их улыбки медленно истаяли.
— Да, мадам, мы должны успеть. Новые директора совершили ошибку, бросив ему вызов. У него тут повсюду глаза и уши. Когда Призрак выходит на охоту, от него не укрыться, — прошептала худенькая светловолосая хористка, нервно пробежавшись глазами по перекрытиям.
Брилл невозмутимо приподняла бровь и вслед за девушкой подняла взгляд на нависавшую над ними темноту. Темнота ответила им безмолвием. Уперев кулаки в бедра, Брилл покачала головой, глядя на нервно переминавшихся перед ней напуганных хористок. Она чувствовала себя обязанной просветить их насчет глупости театральных слухов.
— Слушайте меня внимательно, — начала она твердым голосом. — Привидений не бывает. Они просто плод воображения, или тени, или скорбь какого-нибудь бедолаги. Наука способна доказать многие поразительные вещи: существование микроскопических форм жизни, эволюцию, возраст самой Земли — но до сих пор ни один ученый не нашел доказательств того, что существуют привидения или другие формы духов. Определенно, из этих фактов можно сделать единственный достоверный и логичный вывод: привидений не бывает.
Обе девушки глазели на нее, разинув рот, явно благоговея перед внушительностью ее речи и не в силах выдавить ни слова. Никто прежде так открыто не заявлял о подобном с тех пор, как возникла легенда о Призраке.
— Поэтому можно с уверенностью сказать, что ваш Призрак Оперы должен быть чем-то совершенно другим. Скорее всего, тот, кого вы все так боитесь, — обыкновенный сбежавший сумасшедший… — Раздавшийся позади них грохот прервал Брилл посреди предложения. Обе хористки пронзительно взвизгнули и скрылись в тусклом коридоре закулисья, оставив Брилл в одиночестве.
Та же резко развернулась в сторону источника шума, на всякий случай подняв руки для самозащиты. Несколько белых прядей выбилось из ее прически, упав на лицо. Брилл стояла с бешено стучащим сердцем, ожидая нападения и обшаривая взглядом окружающее пространство: страх хористок передался и ей, и от каждой тени ее душа едва не уходила в пятки. Внезапно виновник переполоха вышел на свет и мяукнул. Брилл с облегчением расслабилась, когда к ней протопал толстый полосатый кот и принялся тереться об ее черную юбку. Она наклонилась и, подняв кота, почесала его за ушами.
— Ах ты, скверный котяра, переворачиваешь тут все и терроризируешь хористок. — Слабая улыбка озарила ее обычно бесстрастное лицо. Брилл гладила кота, дожидаясь, когда наконец сердце перестанет так колотиться. — Наверное, ты и есть настоящий Призрак Оперы. Да? Не думаю, что половина здешних простофиль заметит разницу. И ты, бесспорно, нагнал на меня страху, несмотря на все мои отважные речи. — Кот смотрел на нее огромными золотистыми глазами и на шутку не реагировал.
Брилл вздохнула и отпустила полосатика, вспомнив причину своего возвращения в театр. «Надо выяснить причину этого ужасного ощущения, омрачающего все мои мысли. Оно становится хуже с каждым днем. Я едва могу думать о чем-то другом». Ее растущую тревогу подтверждали темные тени вокруг глаз. Брилл осторожно пошла по коридору; полосатый кот следовал за ней по пятам.
Она надеялась, что предыдущее вмешательство утихомирит грызущую ее совесть. Иногда, чтобы развеять ее странные ощущения, хватало простого предупреждения. К сожалению, на этот раз все пошло не так, как должно было. Несмотря на встречу с месье Андре и ее предостережение, последние несколько ночей ее мучили кошмары, слишком жуткие, чтобы вспомнить их наутро. Брилл просыпалась задолго до рассвета, с криком и в холодном поту. Она не знала почему. И ненавидела это незнание.
По прошествии дней сны стали отчетливее, хотя и ненамного. Теперь Брилл могла вспомнить красный бархат кресел зрительного зала Оперы и жар обрушивающегося сверху ужасного огня. Но что пробирало ее до костей, так это крики сотен паникующих людей. Помимо этих скудных деталей, Брилл по-прежнему оставалась в неведении, что же уготовано театру в будущем. Именно сны в итоге вновь привели ее в стены Опера Популер. Сны сводили ее с ума.
Ранее этим утром, проснувшись от очередного кошмара, Брилл составила план, как успешно проникнуть в Оперу. Учитывая, чем закончилась ее первая — она же последняя — встреча с руководством, она была уверена, что ее вышвырнут из театра, как только она попадется кому-нибудь на глаза. Однако ее волнения оказались беспочвенны: пробраться тайком было потрясающе легко — она просто вошла в двери. Зайдя за кулисы и ожидая, что ее в любой момент могут задержать, Брилл была удивлена, что никто даже не обратил на нее внимания. На самом деле вокруг не было никого, кто мог бы остановить ее. Бесконечные переходы и коридоры были совершенно пустынны: гулкие и темные, они на вид безо всякой системы тянулись во всех направлениях.
И сейчас, когда Брилл разглядывала странную коллекцию чучел животных, стоявшую в «лесу» из десятифутовых греческих колонн по обе стороны от нее, она ощущала разлившееся, кажется, в самом воздухе, беспочвенное напряжение. «Боже, должно быть, байки этих девушек подействовали и на меня… мне стало не по себе ни с того ни с сего. Это место выглядит таким странным без толп народу. Наверное, большая часть труппы прячется по комнатам. Они все боятся этого своего привидения. Бедолаги…»
Достав из нагрудного кармана свои затемненные очки, Брилл шагнула на участок за сценой, что был освещен лучше прочих; по счастью, он был свободен от неясного присутствия поломанного реквизита. Насколько она понимала, этот коридор вел в гримерные ведущих исполнителей. «Подозреваю, что та самая Кристина, о которой все судачат, живет где-то здесь. Со всеми этими разговорами о привидениях и похищении… наверное, мне придется занять очередь на звание главной сумасшедшей». От этой мысли Брилл тихонько рассмеялась, но сразу же прикрыла рот рукой, окончательно приглушая мягкий звук.
Ее смех быстро превратился в судорожный вздох, когда дверь в конце коридора резко распахнулась, с силой ударившись о стену. Грохот, с каким дерево ударилось о дерево, разнесся по тихому проходу, заставив Брилл слегка подпрыгнуть. В коридор, медленно пятясь, вышла молодая девушка с пышными вьющимися темными волосами. Даже на расстоянии было очевидно, что бедняжка находится на грани нервного срыва.
— Рауль, как я могу предать его? — всхлипывая, сказала девушку кому-то, стоявшему в комнате и не видному со стороны. — Он поддерживал меня в худшие годы моей жизни, подарил свою музыку, когда я умирала в безмолвии! — Ее голос становился все громче, опасно близко к истерике, пока она продолжала пятиться из комнаты. Свет, льющийся сквозь проем, осветил ее залитое слезами лицо. — Я не могу этого сделать! Я не могу все так закончить! Пожалуйста, пожалуйста, Рауль, не проси меня об этом! — Девушка с преисполненным муки стоном закрыла лицо ладонями и дала волю яростным рыданиям. Развернувшись, она бросилась прочь, едва не столкнувшись с Брилл, и скрылась за углом.
Привлекательный молодой человек с гладкими светлыми волосами, доходившими ему до плеч, выскочил за дверь и крикнул:
— Кристина! Это единственный выход! Кристина!
Крик превратился в раздраженное рычание, яркие голубые глаза юноши сверкали упорством и тревогой. Мгновение он смотрел вслед Кристине, затем осознал, что в коридоре есть кто-то помимо него, и вздрогнул, заметив стоящую неподалеку Брилл. Внезапно выпрямившись, он прочистил горло, тщетно пытаясь вернуть себе самообладание перед лицом незнакомки.
Брилл покрутила на пальце свое обручальное кольцо, чувствуя себя слегка не в своей тарелке под пытливым взглядом юноши, чувствуя, что невольно вмешалась в слишком интимную сцену, не предназначенную для глаз и ушей случайных свидетелей. Ее веселье полностью скрылось под привычной маской спокойствия.
— Прошу меня простить. Я не хотела прерывать вашу… э… беседу, — сказала Брилл с мягким акцентом.
Рауль как мог благожелательно покачал головой.
— Не извиняйтесь… мадам, — ответил он, после того как заметил на ее левой руке простое золотое кольцо. — Если уж на то пошло, это мы вас побеспокоили. — Он перевел взгляд с нее на коридор, где скрылась Кристина. Оправив свой жилет, он шагнул вперед, чтобы последовать за девушкой.
Когда Рауль проходил мимо нее, Брилл ощутила, как по сердцу пробежал холодок, и обнаружила, что ее рука, будто движимая неведомой силой, хватает юношу за рукав пальто. Тот с едва сдерживаемым хорошими манерами гневом развернулся к ней, но широко распахнутые, искренние глаза Брилл мигом смягчили его растущее раздражение.
— Прошу, месье. Что бы ни случилось в следующие три дня. Не позволяйте себе забыть о сострадании, — выпалила Брилл. — Это важно: даже во тьме, где никто не видит, останьтесь милосердным, — закончила она и содрогнулась. Загадочность слов, слетевших с ее собственных губ, заставила ее резко покраснеть. Брилл поспешно отпустила Рауля и заправила за ухо выбившуюся прядь. «Откуда это взялось? Я даже не знаю этого человека!»
Рауль пару секунд глядел на нее с недоумением, затем на его лице проступило осторожное понимание. Он решительно вздернул подбородок и перевел ожесточившийся взгляд с ее лица на коридор, к двери гримерки Кристины.
— Увы, мадам, некоторые ситуации требуют забыть о сочувствии. Подобная деликатность неуместна в отношении того, кто уже продал душу Сатане. Я не собираюсь давать послабление подобному человеку — не после всей той боли, что он причинил. — Его мягкий голос стал опасно низким, хотя в глазах все же промелькнула печаль.
Брилл, не сумев сдержать удивления, открыла было рот, чтобы возразить, но Рауль покачал головой и отступил.
— Простите, мадам, но я вынужден откланяться. Меня еще ждут дела. — Он развернулся и быстрым шагом удалился на поиски Кристины. На полпути он остановился и повернулся обратно к Брилл. — Послушайте доброго совета, мадам, покиньте это проклятое место, пока оно не отравило еще и вашу жизнь. — И с этим напутствием Рауль откланялся окончательно.
Оставшись одна, Брилл витиевато выругалась себе под нос — большей части этих, столь неподобающих леди ругательств ее давным-давно научил ее брат Коннер. Выпустив пар, она разгладила свою черную бархатную юбку и взяла себя в руки. Сжав губы, она постаралась расслабиться.
— Вся эта ситуация — полный провал! — пробурчала она в опустевший коридор. Привыкнув разговаривать сама с собой, когда не может решить проблему, Брилл и сейчас поддалась этой давней привычке, пытаясь разобраться в сложившейся ситуации. — Мои предостережения пропускают мимо ушей. Хотя не могу винить их — даже я не знаю, о чем их предупреждаю. Этот Призрак Оперы их всех запугал. Не верится, что столько взрослых людей поверили в столь нелепую историю. Надо благодарить судьбу, что я родилась не такой легковерной.
Брилл вздохнула и пошла в ту сторону, где, как она помнила, должна находиться сцена. Пока она приближалась к своей цели, гул множества повышающихся и понижающихся голосов медленно становился все громче. Брилл остановилась слева от сцены, до странного завороженная звуками, слетающими с губ репетирующих, ее раздражение быстро испарилось. Прислонившись к ближайшей стене, она ощутила, как ее тревоги уплывают под напором омывающих ее почти магических волн звука. «Забавно… — отстраненно размышляла Брилл. — Никогда раньше не думала, что мне нравится опера».
Богатые переливы баритонов и альтов, украшенные парящими высотами сопрано; каждая нота изумительным образом вплеталась в совершенство общей мелодии, и даже Брилл, у которой не было музыкального таланта, могла сказать, что это гениально. Она прижала руку к сердцу и невольно закрыла глаза. Никогда прежде она так не реагировала на музыку. Как будто ноты заключали в себе квинтэссенцию каждой человеческой эмоции.
На мгновение Брилл едва ли не впала в транс, но вдруг ее ушей достиг странный шум, перекрывший музыку. Мягкий трепещущий звук, сопровождаемый шорохом и поскрипыванием старых веревок, раздавался прямо над ее головой, во мраке стропил. Удивляясь странному звуку, она распахнула глаза и задрала голову. Нахмурившись, Брилл сняла затемненные очки, пытаясь рассмотреть хоть что-то в клубящейся над ней темноте. Из теней спорхнул маленький объект и спланировал к ее ногам; Брилл потрясенно осознала, что это конверт.
Машинально наклонившись и подняв письмо, она перевернула его и с недоумением посмотрела на красную сургучную печать в виде черепа. «Как странно. Это место продолжает преподносить сюрпризы». Брилл снова глянула вверх, затем открыла письмо — природное любопытство взяло верх. Она нахмурилась еще сильнее — и внезапно застыла, прочитав послание.

«Дорогая мадам Донован,
Ваши визиты в мой театр становятся все более и более занимательными. Сначала это была интерлюдия с моим слабоумным директором, а теперь распространение слухов среди никудышных хористок. Я нахожу странным, что женщина вашего положения ведет себя подобным образом. Я нахожу совершенно неподобающим леди, мадам, что вы суете нос не в свое дело.
Уверен, что в настоящий момент вы начали осознавать, что ваши усилия тщетны. За этими кулисами не действует ни логика, ни научный подход. Сколько не пытайтесь, вы не сумеете нарушить планы, которые уже осуществляются.
Для вас же будет лучше, если вы немедленно покинете здание.
П.О.
P.S. Будьте осторожны, мадам. В Опера Популер нередки несчастные случаи»
.

Язык письма выдавал интеллект писавшего, но сам почерк был необычайно примитивен. Словно автор никогда не учился чистописанию.
Скрытая угроза сквозила в нарочитой вежливости каждого слова. И именно ее едва различимые уколы зародили в Брилл ростки гнева. Ничто не могло пробудить в ней ярость сильнее, чем запугивание. Часто унижаемая в детстве из-за цвета глаз и волос, Брилл была прекрасно знакома с тем, как может действовать на других подобное третирование.
Брилл медленно сжала письмо в кулаке — так, что даже костяшки побелели, — и подняла глаза. Обшаривая темноту ледяным взглядом, она отошла от сцены в тени, созданные старыми декорациями и бутафорией.
— Вы ошибаетесь во мне, месье! — с жаром крикнула она во тьму; ее акцент стал заметнее. — Я не такая простодушная дурочка, как те, к кому вы привыкли. Ребяческие угрозы и загадочные письма ничего для меня не значат! — Брилл швырнула письмо наземь. — Меня не запугать! И поверьте моему слову, месье, — если вы попробуете навредить хоть кому-нибудь в этом театре, я сама вам накостыляю!
Затем она резко развернулась, так что юбки завихрились вокруг лодыжек, и направилась к главному входу в Оперу. На сегодня с нее было достаточно. Брилл узнала, что среди слухов, окружающих таинственную личность Призрака, сокрыта толика правды. И где-то в этих историях прятался ключ к причине того, что театр оказался в такой опасности. Все, что ей было нужно — это найти связь между этими зацепками. «Теперь, поговорив со всеми, я знаю, что во время представления «Дон Жуана» случится нечто ужасное. Все это как-то связано».
Упрямо задирая подбородок, Брилл прошествовала в фойе. Вновь нацепив затененные очки, она рывком распахнула парадные двери и пулей вылетела из здания.
Пара сокрытых в тени глаз внимательно следила за уходом молодой женщины, на миг утратив яростный блеск преданной любви. Несколько секунд взгляд Призрака освещало веселое удивление, а не злоба: оно смягчило его напряженные черты, и в уголках его глаз прорезались смешливые морщинки. Он не привык к подобному резкому отпору. «Да еще и от женщины… Она и впрямь грозилась придушить меня голыми руками, просто помереть со смеху».
В этот момент со сцены донеслась фальшивая нота, отвлекая его от безмолвных раздумий. Темноволосый мужчина вздрогнул от этого звука — все его веселье испарилось без следа. Его взгляд вновь налился расчетливостью и жестокостью. Он осторожно поднялся по веревке повыше на стропила, его мысли снова переключились на вмешательство странной девушки — на сей раз с гневом.
— Поглядим, мадам, насколько вы отважны. О да, поглядим.


Глава 3: Выбора нет

Пока слабое зимнее солнце тонуло за горизонтом, перед главным входом Опера Популер начала выстраиваться шеренга роскошно отделанных экипажей. Элегантные мужчины и изысканно одетые женщины медленно выходили из своих карет и поднимались по парадной лестнице здания, несмотря на морозец, находя время, чтобы откровенно разглядывать равных себе.
Опера сверкала жизнью посреди сгустившегося сумрака — каждое окно десятиэтажного здания сияло, приглашая входящих зрителей. Немногие задерживались, чтобы полюбоваться уникальным обликом самого здания: зимний холод и отсутствие интереса заставляли их всех устремляться в главное фойе. Если бы они замерли на мгновение, козырьки в эффектном стиле барокко и массивные мраморные статуи, мимо которых они проходили, лишили бы дара речи любого здравомыслящего человека. Но, конечно, никто не останавливался, поскольку в стенах театра вскоре должна была разыграться драма иного рода.
Как известно, парижское высшее общество славилось серьезным отношением к искусствам. По крайней мере, они казались таковыми: любой мало-мальски состоятельный аристократ считал своим долгом не пропустить ни одной премьеры. Более того, многие возмущались и боролись за ограниченное число мест в ложах в театре, рассчитанном на две тысячи зрителей, требуя выставить все придерживаемые места на продажу. В действительности никого из богатых парижан особо не интересовал талант певцов или гений композитора, скорее, Опера служила витриной последней моды и украшений дам голубых кровей. Это было то место, где можно было и других посмотреть, и себя показать.
Поднимаясь вверх по главной лестнице к парадному входу, женщины придирчиво оглядывали остальных, мысленно оценивая фасон нарядов и украшения тех, кто стоял с ними на одной социальной ступени, откладывая каждый кусочек собранной информации, чтобы позднее подробно пересказать самые интересные и пикантные новости, перемывая кости в досужей болтовне. Грязные секреты летали туда-сюда среди толпы при каждом появлении новой кареты. Завистливые и мелочные ссоры то и дело вспыхивали меж владелицами наиболее дорогих платьев и украшений так же часто, как между теми, кто пришел своими ногами в выходном платье.
— Господи, во что вырядилось это мелкое ничтожество? Уж поверьте, если бы вырез ее корсета был еще ниже, туда бы заглянул Сатана собственной персоной, — безжалостно шептала своей спутнице одна юная аристократка, прикрываясь кружевным веером.
Женщина, с которой она говорила, рассмеялась и встряхнула головой, заставляя искриться бриллианты в ушах.
— В самом деле! Но мне кажется, ваш муж также наслаждается видом.
От ее комментария злобная усмешка юной аристократки увяла, превратившись в страдающий и сердитый взгляд. С щелчком захлопнув веер, она решительно подошла к невысокому лысеющему мужчине и буквально оттащила его от роскошной рыжеволосой женщины, с которой тот разговаривал. Мужчина и его жена прошли через открытые парадные двери, вполголоса осыпая друг друга упреками сквозь стиснутые зубы и взмахи веера.
Мужчины в толпе, как оказалось, были ничуть не лучше своих спутниц, хотя их тактика изучения себе подобных была гораздо менее заметной. Вместо того чтобы щебетать между собой о нарядах, они откровенно разглядывали женщин или обсуждали разведение лошадей для выездки. Те, кто держал под руку или в упряжи наилучшие образцы, были объектами черной зависти и скупой похвалы. Это был еще один вид соревнований, победа в которых повышала их статус, и здание театра служило прекрасным полем битвы.
Поэтому лишь немногие снобы, которые появились на сегодняшнем представлении, хоть в какой-то мере интересовались новой работой, ее неизвестным автором или странными слухами, бродившими по Опере. Сенсационные статьи в парижских газетах, повествующие о странных происшествиях и похищении сопрано, лишь добавляли увлекательности моменту, а наличие привидения просто придавало остроты болтовне перед началом спектакля.
Когда тени удлинились, к Опере подкатил простой черный экипаж, затерявшийся среди выстроившихся в ряд ярко разукрашенных карет. Не дожидаясь, пока экипаж займет надлежащее место, прямо перед главным входом из кареты проворно выскочил весьма привлекательный мужчина лет тридцати на вид; его ботинки ударились о камень мостовой с неподобающе громким стуком. Когда он повернулся, чтобы помочь выйти молодой леди, своей спутнице, его рыжеватые волосы до плеч сверкнули красным в последних лучах заходящего солнца. Многие из присутствовавших при этом юных дам, шокированные нетерпеливостью его прибытия, повернулись и посмотрели на него в изумлении; их осуждающие взгляды из-под нахмуренных бровей довольно быстро сменились оценивающими.
Хотя вновь прибывший был одет, как джентльмен, сложен он был, как простой разнорабочий. Он был высок и широк в плечах, его спина и грудь казались необхватными — покрой вечернего фрака не в силах был хоть сколько-нибудь прилично скрыть перекатывающиеся под тканью великолепно развитые мускулы. Линия его подбородка была квадратной и мощной, а нос — с небольшой горбинкой, что придавало его лицу некоторую жесткость — если бы не постоянная улыбка, изгибающая уголки его губ и пляшущая в ярких зеленых глазах. Но более всего привлекали внимание его манеры. В каждом движении сквозили живость и энергия, которые неизмеримо отличали его от пресыщенных, низеньких и пухлых аристократов, которые обтекали его, заходя в театр.
Молодая женщина, которой он учтиво помог выйти из экипажа, тоже была достаточно приметной, чтобы многие повернули головы в ее сторону. Белоснежные волосы обрамляли ее холодное красивое лицо, черты ее лица своими совершенными пропорциями напоминали о классических греческих статуях. У нее был прямой, можно сказать, королевский нос и округлые щеки и подбородок, придававшие ее чертам мягкость, которую не под силу было скрыть даже серьезному выражению ее лица. Ее полные, изогнутые подобно луку Купидона губы были неулыбчивы и поджаты. В той же мере, в какой ее компаньон был подвижен и изменчив, она была воплощением спокойствия и безмятежности: каждое ее движение было грациозно, подобно снегу, усыпающему зимнюю ночь.
Она помедлила, чтобы оглядеть собравшуюся толпу большими сияющими глазами цвета штормового моря. Отвернувшись от толпы, она глубоко вздохнула и, отряхнув свои запылившиеся серые шелковые юбки, приняла предложенную сопровождающим руку. Мужчина улыбнулся в ответ на ее прикосновение, зелень его глаз заискрилась смехом, но лицо молодой леди осталось безучастным — за исключением небольшой морщинки, прорезавшейся между ее бровями, когда она снова оглядела успевшую собраться толпу. Мужчина в мгновение ока потянулся к ней и забрал себе ее необыкновенно большую черную сумку.
Красивая пара отошла от экипажа и не спеша направилась прямо к входу в Оперу. Подняв руку, беловолосая женщина рассеянно поправила незатейливую серебряную подвеску на шее, с теплом рассматривая архитектуру театра. Несколько женщин тихонько хихикали над отсутствием у девушки драгоценностей и над тем, что она таращилась на здание Оперы, как какая-нибудь деревенщина. Они также нашли забавной очаровательную попытку девушки надеть напудренный парик старого фасона: что за наглость — носить белые волосы в наше время. Нувориши всегда занимательны. И всех их интересовало, что в ней нашел этот невероятно привлекательный мужчина.
— Брилл, расслабься, — тепло сказал мужчина, склонившись, чтобы никто не мог их услышать. — В конечном счете, это была твоя идея. — Та свирепо посмотрела на него; морщинка на ее переносице стала еще глубже. Улыбаясь ей, мужчина продолжил: — Должен признать, я был несколько шокирован твоей просьбой. Ты всегда ненавидела эти фривольные демонстрации статуса. Хотя, надо сказать, я был чрезвычайно счастлив воспользоваться кое-какими услугами, чтобы заполучить эти билеты. Нет ничего веселее, чем развращать необычайно скучную социальную жизнь моей сестры при помощи малой толики моей собственной — яркой и насыщенной.
— Честное слово, Коннер! Это серьезно. Ты прекрасно знаешь, почему я пришла сюда сегодня вечером, — воскликнула Брилл, крепко ухватив брата за руку, когда они миновали группку щебечущих дам. Опустив голову, она старалась не замечать щекочущее ощущение от множества оценивающих взглядов, сверливших ей спину, пока они поднимались по лестнице.
Несмотря на свой невозмутимый вид, Брилл всегда испытывала неловкость в большой толпе. Выросшая в сельской Ирландии, где суеверие было частью повседневной жизни, она всегда привлекала нежелательное внимание своей необычной внешностью. Ходили даже слухи, что она не человеческое дитя, а подменыш, оставленный Маленьким Народцем, чтобы навлечь беду на деревни. И как будто этого было недостаточно, она еще и говорила соседям разные странные вещи — которые позднее становились правдой. Несчастные случаи на фермах, неурожаи, внезапные смерти преследовали ее сны и иногда просачивались в часы ее бодрствования, убеждая всех, что она и впрямь послана дьяволом.
Брилл рано выучилась никогда не рассказывать о вещах, о которых знала. Но даже молчание не уберегало ее от деревенских детей, которые преследовали ее от школы, ходя группками по трое и бросая ей вслед обидные слова и иногда мелкие камушки. Брилл не могла даже защищаться — одна против всех. А после того, как однажды она вернулась домой с порезом над правым глазом, ее отец велел семье окончательно и бесповоротно паковать вещи и насовсем перевез их в город, где работал.
С тех пор много воды утекло, шрам над глазом Брилл стал совсем маленьким и едва заметным, но даже сейчас толпа заставляла ее нервничать. На самом деле более чем нервничать. Как только количество любопытных глаз возрастало, Брилл становилась болезненно стыдлива и неуклюжа. Это была примитивная, первобытная реакция, и, по-видимому, ни логика, ни самоконтроль не могли с нею совладать. Временами, когда давление толпы усиливалось до невыносимых пределов, Брилл казалось, будто ей не хватает дыхания, будто стены тел высасывают воздух прямо из ее легких.
Инстинктивно наклонив голову, Брилл старалась избегать всеобщего внимания, поднимаясь по лестнице; она игнорировала привычный трепет сжавшегося в панике сердца и непрестанное бормотание полного сомнений внутреннего голоса. «Что я тут делаю? Я не должна была ничего говорить. Это была ошибка. Это всего лишь сны, ничего больше. Это всего лишь сны…»
Полностью проигнорировав и отповедь сестры, и суровое выражение ее лица, Коннер продолжил говорить, будто не слышал ответа:
— Правда, я надеялся, что сегодня вечером ты наденешь что-нибудь цветное. Не могу выразить, как я ненавижу черный и серый. Неужели будет чересчур большой наглостью просьба добавить хоть чуточку розового или, может, приятный синий? Синий всегда был тебе так к лицу, Бри. Подобно зимнему дню… — Он на миг прервался, оглядев довольно унылый покрой и цвет ее наряда. — Прошло уже четыре года, Бри. Ты не думаешь, что настало время двигаться дальше?
Избегая встречаться с братом глазами, Брилл коснулась своего украшения, медальона со Святым Иудой. Коннер был прав, со дня гибели Джона прошло четыре года, приличествующий нормам общества год, отведенный на траур, давно истек. Ей больше необязательно было носить черное в знак скорби; теперь для нее считалось приемлемым одеваться в цветные вещи и даже вновь выйти замуж. На самом деле более чем приемлемым. Подразумевалось, что ей, молодой, двадцатипятилетней женщине с маленьким ребенком, необходимо найти себе нового мужчину, способного их обеспечивать. Ей попросту не пристало быть самостоятельной.
Но Брилл была невыносима сама мысль об этом. Джон был единственным человеком помимо ее родных, кто не заставлял ее чувствовать себя белой вороной или безумицей. Он был спокойным и добрым, тихой гаванью, даже когда ее мучили сны, и она будила весь дом своими криками. Он любил ее, несмотря ни на что. И Брилл предпочитала цепляться за свою потерю — пусть даже это было больно, — чем позволить воспоминаниям о Джоне померкнуть. Она не хотела забывать его и чувства, которые он пробудил в ней. Наверное, для нее никогда не наступит подходящее время двигаться дальше и оставить Джона позади. У ее скорби не было срока — и никогда не будет.
Горе нашептывало в ее голове подобно старому знакомому, ее глаза потемнели от непролитых слез. Не в силах ответить, Брилл лишь слабо покачала головой. Печаль, как это часто бывало, перекрыла и панику, и все остальное.
— Как я могу? Ох, Коннер, я не могу, — пробормотала она.
Испугавшись отразившего на ее лице страдания, Коннер скривился. Несколько секунд они шли в тишине, пока он искал подходящую тему, чтобы отвлечь сестру от непреходящей меланхолии.
— Эээ… Я уже говорил тебе, что мне пришлось шантажировать кардинала, чтобы достать билеты на сегодняшний спектакль?
Мгновение Брилл молча смотрела на брата пустым взглядом. Затем в ее глазах вновь зажегся огонек, и недоверие одолело скорбь.
— Что, во имя господа, ты имеешь в виду?
Обрадовавшись, что хоть ненадолго сумел отвлечь ее, Коннер широко улыбнулся:
— Выяснилось, что он частенько причащает крошек в борделе мадам Флоренс.
Шумно выдохнув, Брилл уже в открытую нахмурилась:
— Не вижу в этом ничего дурного…
Расхохотавшись, Коннер обнял рукой ее узкие плечи и, наклонившись ближе, прошептал ей на ухо:
— И это было бы и вполовину не так дурно, если бы все участники оставались в одежде.
Возмущенно втянув воздух, Брилл развернулась и стукнула Коннера по руке; на ее щеках мгновенно заполыхал румянец.
— Ты… просто… невозможен! — воскликнула она, сопровождая каждое слово хорошо поставленным ударом в живот. — Как тебе не стыдно! Все святые мученики наверняка день-деньской проливают слезы, думая о твоей бессмертной душе.
Уклонившись от очередного удара, Коннер со смехом продолжил:
— Я знал, что тебе придется по нраву эта история.
— И не надейся, глупый язычник. Я не верю ни единому твоему слову.
— Да ладно тебе, Бри, ты же знаешь, я вру только по воскресеньям.
Сделав вид, что не слышала этого, Брилл задрала подбородок и припустила к ведущей в Оперу лестнице, оставив Коннера позади. Он прибавил шагу, чтобы нагнать ее, и вскоре поравнялся, хотя Брилл и продолжала его игнорировать. Покосившись на брата, Брилл с досадой поджала губы.
— Чего я не понимаю, так это почему ты настоял на том, чтобы сопровождать меня, — вдруг выпалила она. — Я прекрасно справилась бы сама. Было бы лучше, если бы ты остался дома с Арией. — Повисла тяжелая пауза, и Брилл замедлила свою надменную поступь, растеряв все раздражение. Вздохнув, она взволнованно подняла взгляд на брата. — Это мое дело, Коннер.
— Да неужели? — спросил тот, насмешливо изогнув бровь, его зеленые глаза смеялись. — Ты забыла, как хорошо я тебя знаю. Ты правда думаешь, что хотела бы оказаться в одиночку перед этой толпой? — Брилл открыла было рот, чтобы возразить, но он прервал ее: — И, кроме того, каким бы я был старшим братом, если бы не приглядывал за тобой?
— Только одно на самом деле заслуживает внимания, — пробормотала Брилл. — Я говорила тебе, что не знаю, что может произойти этой ночью. Это может быть все, что угодно. Ты и Ария — вот единственная семья, которая у меня осталась, Коннер. Если из-за моих дурацких галлюцинаций с тобой что-нибудь случится, я не знаю, что мне…
При этих словах веселая улыбка на лице Коннера сменилась свирепым оскалом.
— Не говори о себе так, Бри. Ты — самая проницательная особа, какую я когда-либо имел удовольствие знать. Я доверяю твоим инстинктам. Если ты чувствуешь, что здесь должно что-то произойти, это произойдет. Ты всегда заранее знала о многих вещах. И это ведь нельзя объяснить обычными галлюцинациями, так? Поэтому я хочу быть рядом, чтобы помочь, чем сумею. Не забывай, что и ты — единственная семья, которая есть у меня! — напомнил он, когда они прошли сквозь парадный вход театра в ярко освещенный холл.
Быстро заморгав, когда свет резанул по ее восприимчивым глазам, Брилл тихо заметила:
— Прости, Коннер. Я не подумала о твоих чувствах. — Кивком принимая ее извинения, тот посмотрел на нее смягчившимся взглядом. — Я рада, что ты со мной, — продолжила она, одарив его столь редкой последнее время сияющей улыбкой, и Коннер обнадеживающе пожал ей руку. Заручившись поддержкой брата, Брилл ощутила, как камень свалился с ее души, пускай и всего лишь на время.
Коннер вздохнул и с любопытством оглядел пышное убранство.
— В одном французам нельзя отказать… — начал он серьезно, — они эксперты по части расширения границ благопристойности, — он захохотал, намекающе указывая бровями на непристойные формы статуй обнаженных женщин, обрамляющих главную лестницу.
На секунду Брилл хотела было прийти в ужас от бесконечных непристойностей брата, но потом отказалась от этой идеи. Да и какой смысл? Он постоянно подтверждал звание полного и законченного прохвоста. Кроме того, это и впрямь было очень смешно.
Брилл прижала ладонь ко рту, пряча смешок, слетевший с ее губ в ответ на возмутительный комментарий. Ее брат был одним из тех немногих людей, которые могли пробиться сквозь пелену скорби, которая, казалось, навечно отделила ее от остального мира. Коннер заставлял ее забыть, что она отличается от других, забыть о том, что она нашла и потеряла. Рядом с ним она вновь чувствовала себя юной. Он напоминал Брилл о времени, когда они по ночам рассказывали друг другу истории о привидениях и корчили рожи через обеденный стол. Всегда напоминал ей о времени, когда они все были счастливы, до того, как умерли отец и мать, до того, как она похоронила мужа и была вынуждена растить дочь в одиночку.
Но, как это обычно бывало, смех бежал из глаз Брилл, сделав выражение лица каким-то пустым — хотя она и продолжала улыбаться.
— А ты эксперт по благопристойности? Сдается мне, дорогой братец, что именно ты голым и пьяным носился по шотландским пустошам после вечеринки в честь твоего восемнадцатилетия, — ответила она, надеясь смутить его воспоминаниями. Но, вместо того чтобы выказать малейший признак стыда, Коннер запрокинул голову и разразился смехом; веснушки на его носу резко выделились в свете ламп.
— Я забыл об этом, Бри! Черт меня возьми, если это не была лучшая попойка в моей жизни! Ирландский виски лучший в мире.
Брилл выразительно возвела глаза к небу и потянула его вверх по главной лестнице.
— Пойдем. Давай выбираться из толпы. Я устала от того, что все эти богатые старые курицы глазеют на меня.
Коннер огляделся поверх головы сестры; его взгляд ожесточился. «Если бы на нее таращились только престарелые богатые аристократки, я бы так не тревожился. Она даже не осознает, что мужчины никогда не обращают внимания на ее волосы — их чересчур отвлекает ее лицо», — думал он, коротко оскалившись на пялящегося в их сторону французского аристократа. Тот вздрогнул от столь неподобающего джентльмену поведения Коннера и быстро отвернулся. Брилл, продолжая тянуть брата за руку, не подозревала ни об обмене взглядами, происходящем у нее над головой, ни о том, что разыгрывалось в это самое время за кулисами театра.

***

Кристина сидела перед огромным зеркалом в своей гримерной, рассеянно глядя на свое бледное отражение. Рукав костюма испанской крестьянки незаметно сполз с ее кремового плеча. Девушка словно бы погрузилась в транс и не осознавала происходящее вокруг. Две молодые ассистентки были заняты укладкой ее длинных локонов для предстоящего спектакля, но она никак не реагировала на их присутствие.
Она лишь смотрела в зеркало, которое теперь хранило так много воспоминаний — хороших и плохих. Одинокая слеза выкатилась из ее больших карих глаз и сползла по щеке. Трясущейся рукой она быстро вытерла ее, по-прежнему не двигаясь. Улучив момент, Кристина сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь во всем теле.
Она знала, что сегодня уничтожит мужчину, который был ее защитником и учителем многие годы. Она разобьет ему сердце на тысячи осколков, и когда сделает это, часть ее собственного сердца разобьется вместе с ним. Привязанность и уважение, которые она когда-то испытывала к своему ангелу, бежали от ревнивого и темпераментного мужчины, которого она узнала. Его властные и импульсивные поступки испугали ее больше, чем когда-либо могло напугать его обнаженное лицо. Но она видела, что других вариантов нет. Если она хочет быть счастлива, ей придется сделать так, как сказал Рауль. А она отчаянно жаждала быть счастливой. Счастливой со своим прекрасным и нежным Раулем.
Кристина отвернулась от зеркала и оцепенело вышла в коридор. Ассистентки последовали за ней, совершая последние манипуляции над ее волосами и костюмом, перед тем как прозвучит сигнал о ее выходе на сцену.
Она не могла лгать самой себе и утверждать, что лицо Ангела не оттолкнуло ее. Шок от вида его уродства лишил ее на время дара речи, ужаснув до глубины души. Она никогда в жизни не думала, что человеческое существо может быть настолько уродливо, что нормальные черты лица могут быть так искажены и нарушены. Даже сейчас при мысли об этом ее сердце пустилось вскачь, а живот скрутило. То, что она увидела на правой половине его лица, составляло ужасающий контраст с левой. Словно в насмешку, левая половина его лица была непростительно хороша. Строгая линия челюсти, прямой аристократический нос и ярко-синие глаза вместе создавали картину совершенной мужской красоты. «А между тем правая сторона его лица…»
Только она начала погружаться в свои мысли, как заметила Рауля, с напряженным лицом выходящего из бокового коридора. При виде него Кристина оставила размышления и бросилась в его объятия. Юные ассистентки отстали, оставив их наедине.
— Рауль, я боюсь, — рыдала Кристина, пока он успокаивал ее и покрывал нежными поцелуями ее лоб.
— Все будет в порядке, Кристина. После этой ночи мы сможем быть вместе. — Та кивнула и неохотно высвободилась из объятий Рауля. — Я буду следить из зрительного зала. У каждой двери будет стоять охрана. Он больше не сможет никому причинить вреда. — Рауль проводил ее до сцены и оставил с остальными исполнителями. Он бросил на нее последний ободряющий взгляд, после чего развернулся и поспешил на свое место в зрительном зале.
Кристина стояла, заламывая руки, пока гасло освещение в зале, а огни рампы разгорались ярче. Занавес подняли, открывая хор, стоящий среди декораций, изображающих ад. Деревянные языки пламени и клубы искусственного дыма заставили зрителей благоговейно вздохнуть, но когда хор запел, все прочие звуки прекратились.
Пьянджи, ведущий тенор, занял свое место на сцене рядом с ведущим баритоном. Полноватый певец вскоре исчез за красным занавесом, сигнализируя о выходе Кристины. Когда она шагнула прямо к рампе, ее дрожь утихла, а тревога на ее личике сменилась мечтательным выражением. Помимо прочего, она была великолепной актрисой. «И смилуйся надо мною небо за то, что я должна сейчас сделать».


Глава 4: Невообразимая катастрофа

Когда в зале погасли газовые светильники, Брилл и ее брат обменялись нервными взглядами. «Вот оно. Пожалуйста… пожалуйста, пусть я ошибусь на этот раз».
Занавес медленно разъехался, открывая потрясающе выполненные декорации. Две винтовые лестницы обрамляли сцену, возвышаясь над продуманно расставленными языками пламени, настолько реальными, что казалось, будто они колышутся. После короткой паузы хористы высыпали на сцену и заняли свои места вокруг огромного круглого очага прямо под балконом, который поддерживали лестницы. Вскоре звук множества голосов слился в совершенной гармонии, заполняя тишину зала. Публика откинулась на креслах, чтобы смотреть оперу через позолоченные бинокли.
Открывающая сцена быстро разъяснила всю сюжетную линию без единой лишней ноты или мелодии. Брилл поймала себя на том, что слегка увлеклась историей, погрузилась в быстро меняющиеся эмоциональные сцены вопреки туманящему разум опасению. Она подалась вперед, широко распахнув глаза, когда увидела, как Дон Жуан скрывается за красным занавесом, вслух размышляя о том, что должно произойти с бедной девушкой, против которой он замыслил недоброе.
Воспоминания о жутких сновидениях и несчастье, которое они предрекали, меркли в голове Брилл по мере того, как она все больше и больше погружалась в разыгрываемую перед ней драму. Несколько раз ей приходилось силой вытаскивать себя из создаваемого на сцене мира, напоминая, что она здесь вовсе не за тем, чтобы смотреть оперу. Что причина этого куда более серьезна и требует полного внимания. Отводя взгляд от сцены, Брилл осматривала зал, освещенные газовыми лампами лица публики, в то же время пытаясь игнорировать пьесу. Но каждый раз музыка проникала сквозь ее решимость подобно асассину в ночи, легко отвлекая внимание. Брилл вновь поворачивалась к сцене, словно притянутая незримой рукой.
На сцену вышла юная певица; ее голос без усилий вознесся до самых дальних лож. Брилл с испугом узнала в ней девушку, которую видела за кулисами три дня назад. «Кристина… кажется, так ее зовут, — подумала Брилл, и коварные когти страха охладили ее интерес к спектаклю. — Когда она и тот юноша проходили мимо, я точно почувствовала, что они сыграют какую-то очень важную роль в том, что должно случиться этим вечером. Но как… что должно произойти?»
Вцепившись в подлокотники кресла, Брилл быстро и тревожно огляделась, изучая зрителей, ища какую-нибудь зацепку, которая бы объяснила ее загадочные сны. Но ничего необычного не нашла. Публика сидела неподвижно, точно застыв во времени; все взгляды были прикованы к сцене — неподвижен был весь театр, за исключением впавших в ажитацию поклонником певицы. Потом Коннер слегка повернул голову и наградил Брилл странным взглядом. Должно быть, она издала какой-то раздраженный звук, потому что тот продолжал пристально рассматривать ее, словно у нее внезапно отросла борода.
Новая, более мрачная мелодия начала вплетаться в ткань оперы, когда стих ангельский голос Кристины: чистоту виолончели постепенно заменяли валторны и барабаны. Привлеченная грозными интонациями, исходящими из оркестровой ямы, Брилл вновь перевела взволнованный взгляд на разворачивающееся на сцене действие. Коннер что-то пробормотал ей, но она только покачала головой. Впившись пальцами в красный бархат подлокотников, Брилл ощущала, как бешено заколотилось ее сердце, лишая дыхания.
Красный занавес, за которым ранее скрылся Дон Жуан, снова рывком распахнулся; одновременно с этим музыка внезапно изменила темп. Дуэт грохочущих ударных и более глубоких, неистовых струнных перекрыл чистую мелодию, которую только что пела Кристина.
За отодвинутым занавесом с царственным видом стоял высокий мужчина. Слегка склонив набок скрытое маской лицо, он пристально посмотрел на Кристину. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, от лица — лица, скрытого под черной маской. Костюм мужчины, прекрасно пошитый черный гарнитур, подчеркивал стройность его талии и развитую мускулатуру рук и ног. Уголок его рта приподнялся в триумфальной ухмылке, и он с грацией дикой кошки вышел на сцену. Мужчина словно бы перетекал через сцену, едва тревожа воздух; его глаза сверкали из-под маски и неотрывно смотрели на Кристину.
Было что-то пугающе неправильное в том, как он двигался к юной певице, в наклоне его головы и пристальном взгляде — как будто он преследует девушку, как будто собирается съесть ее заживо, как только доберется. Брилл в жизни не видела ничего похожего и не была вполне уверена, что это все лишь игра. Она смотрела на эту пару, и на ее лбу выступил холодный пот. В ее горле поднимался и рос, подобно опухоли, отвратительный удушливый страх, пока Брилл не уверилась, что сейчас задохнется от ужасного давления. Ее полузабытые сны начали нашептывать в голове, но она была не в силах оторвать глаз от сцены.
Когда Кристина обернулась, чтобы взглянуть на мужчину, ее рот приоткрылся от шока, и она в панике отступила на несколько шагов. Было очевидно, что этот мужчина каким-то образом занял место полноватого Пьянджи, но Брилл показалось странным, что Кристина позволила подобному происшествию выбить ее из роли. В отличие от публики, которая, похоже, совсем не отреагировала на подмену — напротив, дамы теперь смотрели с куда большим интересом, чем раньше, но у Брилл засосало под ложечкой.
Она не знала почему, но вид темноволосого мужчины обострил все ее чувства до предела, заставив с необычайной ясностью ощутить все вокруг. Шипение газовых светильников в гигантской люстре, легкое дуновение воздуха на щеке, но более всего — каждую крохотную деталь в мужчине на сцене: его необычное передвижение, его дикий взгляд, его высокую стройную фигуру. Выжигая каждую мелочь в ее памяти.
Даже на расстоянии было заметно, что его присутствие ошеломляет: просто находясь там, мужчина словно бы подавлял всех остальных персонажей на сцене. Когда он окинул взглядом зрителей, вдоль хребта Брилл зазмеилась обжигающая энергия, словно она коснулась ожившего электричества. Брилл положила руку на живот, пытаясь справиться с охватившими ее необычными ощущениями, пока кто-нибудь не заметил румянец, поднимающийся по ее шее. Так же, как и страх. «Что со мной происходит?»
В этот самый миг таинственный мужчина в маске открыл рот и издал самый восхитительный звук, который Брилл когда-либо слышала. Ее разум махом опустел. Бремя тревоги, давившее ей на плечи, растаяло, оставив после себя ощущение невесомости. Никогда в жизни она не была такой бессильной и никогда в жизни ей не было насколько наплевать на это. Брилл вновь могла дышать, ее сердце по-прежнему неистово колотилось, но скорее от наслаждения, чем от страха. Не о чем было беспокоиться. Все, что ей нужно было делать в этот момент — это слушать, слушать его голос.
Румянец, который Брилл пыталась подавить, заставил ее щеки заполыхать. Ей стало тепло, даже жарко. Голос мужчины был отголоском небесного пения. Он проникал в душу, вытаскивая эмоции на поверхность ее закованного в броню сердца. Глаза Брилл стали закрываться против ее воли, белоснежные ресницы слегка трепетали над порозовевшими щеками. Второй раз за эту неделю она была покорена блеском и мощью этой причудливой оперы.
Внезапные возмущенные вздохи, раздавшиеся вокруг, вывели Брилл из ее краткого упоения. Мечтательно открыв глаза, она повернула голову и заметила широко открытый от шока рот брата. Посмотрев обратно на сцену, она начала разбирать отдельные слова, которые привели публику в замешательство.
В каждой фразе сквозила неприкрытая чувственность. Потрясенная, Брилл прижала руку к сильно бьющемуся сердцу: никогда прежде она не слышала, чтобы в театральной пьесе звучали столь явные намеки. Румянец на ее щеках стал еще ярче. Вопреки своему естественному замешательству, она не могла отвести глаз от пары на сцене. То, как они двигались вместе, как Кристина таяла от его прикосновений, в этом было нечто магическое. Это было эротично.
И когда Кристина начала петь, Брилл резко выдернуло обратно в реальность. Страх вновь обрушился на нее подобно шторму на море — черный, ужасающий и холодный. Брилл почувствовала себя плохо физически, когда давление в горло начало расти и больше уже не утихало, отвлекая ее от спектакля. Она приложила дрожащую руку к правому виску, пытаясь развеять царящий в голове туман, вызванный музыкой. Молоточки в висках начали колотить в такт опере, словно бы отсчитывая минуты. Кристина и таинственный мужчина медленно поднимались по лестницам над сценой. Сексуальное напряжение музыки выросло до невыносимых пределов, и в то же время давление в голове Брилл стало нестерпимым.
Внезапно мир вокруг накренился, и Брилл в полуобморочном состоянии откинулась назад. Ее голова запрокинулась на спинку кресла, большие серые глаза глядели вверх, прямо на впечатляющую люстру над головой; ее корсаж тяжело вздымался, она судорожно хватала ртом воздух.
Брилл отстраненно почувствовала обеспокоенное прикосновение брата к своей руке. Тот звал ее по имени, она знала, но звуки доносились до нее сквозь гул в голове. Картины из снов ярко высветились у нее в мозгу, проносясь перед глазами снова и снова. «Жар от ужасного огня, спускающегося сверху… О Боже!»
Теперь над сценой парила нежная жалобная мелодия, но музыка не могла подавить панику, струящуюся по венам Брилл. Мужчина в маске ласково гладил лицо Кристины.
Сбросив со своей ладони руки брата, Брилл вскочила на ноги; ее глаза все еще были прикованы к огромной люстре над ними — фигуры на сцене были забыты. Ее рот невольно открылся, и ее связки исторгли жуткий крик в тот же самый момент, когда Кристина Даае сорвала маску с лица таинственного мужчины. В ответ на вопль Брилл и ужасное лицо мужчины по залу пошло волнение.

***

Кристина стояла перед ним, ее широко раскрытые глаза излучали печаль, она выпустила его маску из оцепенелых рук, и та со стуком упала на пол. Эрик знал, что на его лице должно было отразиться глупое неверящее выражение, но, к сожалению, в этот миг он, кажется, был не в состоянии мыслить связно, чтобы контролировать еще и выражение лица. Часть его втайне надеялась, что на самом деле Кристина не станет следовать плану виконта. Что она не сыграет роль приманки в расставленном на него капкане. Эта крошечная частица съежилась и умерла в его душе, когда он услышал стук, с которым его маска соприкоснулась с полом под ногами.
Ужасающий крик из зала разорвал пелену в его голове. Всего лишь секунда минула после того, как Кристина обнажила его лицо перед полным залом, но Эрику показалось, что прошла целая вечность.
— Эрик… Я… — Кристина пыталась сказать что-то еще, но он не дал ей возможности продолжить.
Он мгновенно изменился в лице: боль и удивление сменились неописуемой яростью. Гневно сверкнув синими глазами, Эрик рванулся вперед подобно жалящей змее. Схватив Кристину за запястье, он грубо притянул ее к себе, его губы раздвинулись в кривой усмешке. Та тщетно билась о его грудь, когда он железной рукой обнял ее талию.
Эрик повернул свое неприкрытое лицо к толпе, внутренне сжимаясь от криков ужаса, раздавшихся с первых рядов. Его пылающие глаза разглядели вооруженную охрану, бросившуюся к сцене, он услышал множество голосов, вопящих от страха при виде его дьявольского облика. Он ощущал сотни глаз, устремленных на него, на его лицо; стыд, подобного которому он никогда ранее не испытывал, поднялся в нем, перехватывая дыхание. Весь гнев и горечь, которые он когда-либо испытывал в своей жизни, многократно усилились, защищая его разбитое сердце от унижения и боли, крадущих дыхание. «Как они смеют! Как они смеют!»
Один женский голос перекрыл все остальные: в нем слышался скорее сильный ужас нежели отвращение. Выискивая в толпе источник шума, Эрик наткнулся взглядом на полузнакомую женщину с необычно белыми волосами. Его помутненный рассудок узнал в ней молодую леди, которая шныряла по Опере несколько дней назад, и которая так развлекла его в тот момент.
«Так она здесь… Она пришла, как и обещала…» Эрик с удивлением заметил, что странная девушка даже не смотрит в его сторону, вместо этого ее широко раскрытые глаза в ужасе уставились вверх, напоминая ему о том, что нужно сделать.
Последние три дня Эрик колебался, стоит ли выполнять завершающий этап своего плана. Даже в самые темные минуты казалось слишком жестоким идти на такие жуткие меры только для отвлечения внимания. Но теперь, когда столь многие уставились на него в ужасе, все мысли о милосердии исчезли за завесой стыда и ярости. «Если они жаждут покричать, я дам им вескую причину».
Выхватив кинжал, Эрик быстро разрубил закрепленный справа толстый трос. Волокна каната разделялись и расплетались, пока не распались надвое. Наверху, на стропилах театра, множество блоков угрожающе застонали, когда трос рванулся вверх, разрывая остальные опоры на пути своего следования. Люстра над головами зловеще застонала, резко провалившись на несколько футов. Толпа внизу мгновенно забыла об изуродованном мужчине на сцене — все взгляды устремились вверх; раздался дружный захлебывающийся вздох.
Эрик послал короткую, полную триумфа улыбку в ложу, где вскочил на ноги Рауль. Молодой виконт явно был в панике, но обуянный гневом Эрик не видел этого. Все, что он чувствовал — это восторг победы. Он получил Кристину, а Рауль скоро останется ни с чем.
Дернув потайной рычаг, Эрик теснее прижал к себе Кристину, защищая ее, и люк распахнулся у них под ногами. Под действием силы тяжести их обоих швырнуло вниз, во тьму под сценой. Истеричный вскрик Кристины замер у нее на губах, и скрытые панели вернулись на место, закрывая проход в лабиринт, расположенный ниже.
Кристина сопротивлялась ужасной хватке своего Ангела, пока он тащил ее все дальше в подвалы Оперы. Но ее борьба была напрасной: тот даже не сбавил шаг. Ранее она уже была свидетельницей его сверхъестественной силы, но никогда не представляла, что ей придется сражаться с ним наедине.
Сейчас он был в бешенстве — каждое проклятье и мерзкое ругательство сопровождалось резким взмахом факела в его левой руке. Кристина уже знала, что у него тяжелый вспыльчивый характер, но эмоции, захлестывающие его теперь, выходили за пределы всего, что она когда-либо видела у других людей. Их накал пугал ее до немоты все то время, что Ангел тянул ее за собой.
Пока они спускались по бесконечным коридорам и изгибающимся лестницам, холод подземелий медленно начал пробирать ее до костей. Кристина не могла унять дрожь, сотрясающую тело. В то время как холод сковывал ее не хуже хватки Эрика, чуть сильнее сдавившего ее запястье, Кристина ощущала, что ее страх плавится в жаре разгорающегося в сердце гнева. Ей всегда не хватало силы воли, она знала это и принимала до того момента, как ее душа восстала против участи, которую ей уготовил ее ангел. В этот миг Кристина поняла, что пойдет на все ради свободы, ради счастья, которое она наконец заслужила.
Путь до тайного подземного убежища Эрика был на удивление длинным. Семь уровней подземелий пролегло между поверхностью и его холодным жилищем. К тому моменту, как он толкнул Кристину в ожидающую их лодку, у нее больше не осталось сил сопротивляться. Измученная, она лежала на полу лодки, пока он правил шестом, увлекая их сквозь сеть затопленных камер, образованную обширным подземным озером. Он долгое время правил в полной тишине, но Кристина знала, что его молчание никоим образом не означает, что его гнев хоть сколько-нибудь смягчился.
Вскоре лодка ударилась о камни, обрамлявшие маленькую пристань перед его домом. Кристина быстро села и подняла взгляд на Эрика, который мимоходом отшвырнул шест в сторону и выбрался из лодки. Он повернулся к ней, и Кристина отшатнулась, ожидая, что ее вздернут на ноги. Она удивилась, когда он попросту подал ей руку.
Заметив ее колебание, он раздраженно выругался:
— Проклятье, женщина, возьми меня за руку. Ступени скользкие. — Его голос был грубым от недавнего крика и едва сдерживаемого гнева, но в нем все еще явно проскальзывали нотки заботы.
Кристина неуверенно встала и оперлась на предложенную руку. Эрик помог ей выбраться из лодки, задержав ее руку в своей перед тем, как с неохотой отпустить. Его неожиданная нежность приглушила растущий гнев Кристины. Его доброта всегда так действовала на нее. Было трудно оставаться злой перед лицом подобной привязанности.
И все же, когда Эрик бесшумно пошел прочь от нее, Кристина вновь почувствовала, как ею овладевает ярость. Это было единственным, что позволяло ей оставаться невосприимчивой к притягательности его личности. Она не должна была снова поддаться соблазну.


Глава 5: Небесный огонь

Люстра над головами зловеще застонала, резко провалившись на несколько футов. Толпа внизу мгновенно забыла об изуродованном мужчине на сцене — все взгляды устремились вверх; раздался дружный захлебывающийся вздох. Брилл пришла в себя и, клацнув зубами, закрыла рот. Быстро оглядевшись, она подняла с пола большую черную сумку.
Пульсирующее давление в ее голове исчезло подобно утренней дымке под солнцем, от чего резко проступили полузабытые обрывки ее снов. Теперь она ясно видела их мысленным оком, как будто смотрела четкие фотографии. Брилл видела качающуюся люстру, трескающийся потолок, куски штукатурки, дождем осыпающиеся на застывшую внизу толпу. Она видела, как люстра срывается с креплений и падает в зал. Она видела корчившиеся в муках чернеющие тела, объятые пламенем, слышала, как кричат люди, пока дыхание не выжгло из их легких.
Брилл видела это все так, словно это уже случилось. Но это еще не случилось. У них еще было время.
— Бегите! Бегите, люстра падает! — крикнула она во весь голос, выталкивая в проход джентльмена слева от себя.
Мужчина вздрогнул от ее прикосновения, выйдя из панического ступора и начав двигаться. Продолжая проталкиваться вперед, Брилл быстро оглянулась через плечо — лишь для того, чтобы обнаружить Коннера прямо позади себя. При виде него облегчение прорвалось сквозь растущую панику, но размышления по-прежнему были мрачными. «Она вот-вот упадет. Времени не осталось!»
Словно прочитав ее мысли, Коннер перемахнул через ряд перед ними и принялся сгонять зрителей с их мест к проходу. В считанные секунды он расчистил половину прохода. Высокая фигура и зычный выразительный голос помогали ему привлекать внимание и командовать.
Прямо над головами огромная люстра еще раз накренилась — вниз низвергнулся водопад белоснежной штукатурки, — оторвалась от потолка под собственным весом и полетела на оторопевших зрителей. Цепочки из искусно выполненных кристаллов дружно зазвенели во время падения, и этот до странности невинный звук послужил фоном вселяющей трепет сцене.
Толпа больше не стояла, замерев от ужаса — стремительное падение люстры заставило их удариться в паническое бегство. В следующую секунду благовоспитанную публику словно подменили: животный страх, пронизывающий воздух, вырвался на волю. Безукоризненно одетые джентльмены без извинений карабкались по юным леди, чтобы добраться до выхода, юные леди рвали друг на друге платья и расталкивали на бегу соседей. В этот момент все узы привязанности были забыты в неистовом стремлении спасти свою жизнь.
Брилл, все еще пытавшуюся убрать людей с дороги, сначала грубо толкнули в одну сторону, затем в другую: она больше не контролировала собственные действия. Нахлынувший вал людей, бросившихся к выходам, просто-напросто смел ее. Она была невысокой от рождения, ее рост едва ли достигал пяти футов пяти дюймов, поэтому натиск толпы почти ослепил ее, она не могла ничего разглядеть поверх плеч, сдавивших ее со всех сторон. В море плеч и торсов Брилл никак не удавалось понять, сколько времени осталось до того, как люстра разобьется.
— Коннер! Где ты?! — задыхаясь, крикнула она, перекрыв гул панических воплей.
Брилл пихнула локтем истеричного джентльмена рядом с собой, пытавшегося оттолкнуть ее с дороги. Она смутно слышала, как кто-то выкрикивает ее имя, но в царившей вокруг неразберихе не смогла определить источник голоса.
Когда тела остальных сталкивались с ее собственным, природное отвращение Брилл к большим толпам заставляло ее сердце колотиться где-то в горле, перекрывая дыхание. Она отчаянно расталкивала окруживших ее людей, но, кажется, толпа только сильнее сжималась вокруг. На мгновение в ее голове не осталось ничего, кроме потребности выбраться. Чтобы дышать. Брилл неистово сражалась с теми, кто пытался грубо карабкаться по ней, и с трудом сумела остаться на ногах.
Падение люстры ознаменовалось оглушительным взрывом: та приземлилась на первые три ряда партера. Брилл, как и остальных, от силы удара бросило на колени. На мгновение она растянулась на полу, оглушенная и задыхающаяся. Она ощущала вес придавившего ее колена — люди карабкались по ее ногам; слышала звук множества шагов — люди поднялись на ноги и побежали. Брилл осторожно приняла сидячее положение и ошеломленно огляделась; после взрывной волны в ушах болезненно звенело.
Зал пьяно качался перед глазами. Брилл заморгала, глядя на царящий вокруг хаос. Из оркестровой ямы гигантскими клубами валил густой черный дым, заволакивая сцену и быстро наполняя огромное пространство над головой Брилл. Снизу прорывался жуткий неверный отсвет пляшущих языков пламени. Из самого центра этой геенны доносились странные вопли и стоны — это гибли в пожаре брошенные музыкантами инструменты: струны выскакивали из пазов, и раскаленный металл неестественно скручивался среди огня.
Потянувшись вверх, Брилл ухватилась за подлокотник для опоры и, подтянувшись, сначала села на корточки, а затем, когда прошли головокружение и дезориентация, встала.
В те мгновения, когда она впала в шок, тяжесть тел на ней каким-то образом уменьшилась, так что Брилл легко смогла повернуться и увидеть жадные языки огня, полностью охватившего оркестровую яму. «Господи, спаси их души, если там еще кто-то оставался». Ужасные, полные муки крики раздались в передней части зала, перекрывая треск и рев пламени. Вопли пострадавших вскоре перекрыли голоса убегающих зрителей, наполнив театр страдальческими вздохами и испуганными мольбами.
Брилл быстро глянула в сторону ближайшего выхода: ее чувствами мгновенно овладело желание сбежать прочь от шума и дыма. Она сделала несколько неуверенных шагов к распахнутым дверям; ее сердце бешено колотилось, дыхание с хрипом вырывалось из легких. Но потому Брилл поспешно развернулась и пошла по направлению к разрухе позади.
Жар от поистине адского пламени ударил ее в лицо; кожа на носу и щеках высохла и словно бы чересчур натянулась на костях. Брилл сощурилась от яркого ослепляющего света огня и могла разглядеть лишь темные контуры рассеянных по боковым проходам людей. Страх когтями впился в ее внутренности, ворочаясь там, как живое существо. Ждущие за спиной выход и прохладный чистый воздух так и манили к себе.
И вновь взгляд Брилл вернулся к оставшимся в театре людям — лежащим на полу и зажимающим раны; отовсюду доносились причитания. Как она могла бросить их? Зачем было все это, если сейчас она развернется и убежит?
Брилл нахмурилась и на миг прикрыла глаза, успокаивая себя. Ее руки тряслись; она облизала губы и окончательно отвернулась от выхода. До белых костяшек сжимая ручки своей черной сумки, Брилл, спотыкаясь, побрела в сторону пожара.
Она притормозила и уронила сумку, когда заметила юную леди, с безумным видом бегущую вверх по проходу; ее юбки были охвачены огнем. Устремившись за девушкой, Брилл ухватила ее сзади. Они тяжело рухнули на пол, но Брилл быстро вскочила и, используя собственные юбки, сбила языки пламени, пляшущие вокруг лодыжек девушки. Та разразилась слезами облегчения, пока Брилл помогала ей подняться на ноги.
— Вы не очень пострадали, поэтому поторопитесь и уходите отсюда. Скажите любому снаружи, кто согласится выслушать, что нам нужна подмога. Здесь много пострадавших, которых нужно лечить одновременно. Вы понимаете меня? — Девушка быстро закивала, более чем готовая бежать прочь от разгорающегося на сцене пожара.
Когда девушка побежала вверх по центральному проходу, Брилл повернулась и подняла свою кожаную сумку. Открыв ее, она вынула несколько рулонов марли, бутылку крепкого виски, острые ножницы и набор для наложения швов. Она упаковала все эти вещи днем ранее, достав дома из личного медицинского набора.
Балансируя медицинскими принадлежностями, Брилл двигалась через проходы, быстро оценивая состояние пострадавших, мимо которых проходила. Ее действия вскоре стали механическими, поскольку она бинтовала и обеззараживала массу ран и ожогов. Большинство из тех, к кому она подходила, могли выйти из театра на своих двоих, но было несколько человек, которые вряд ли смогут когда-нибудь подняться.
Тех, кто мог идти или хотя бы ползти, Брилл практически выталкивала к выходам, надеясь, что дальше они смогут выбраться самостоятельно. Но когда число тяжелораненых перевалило за две дюжины, Брилл почувствовала усталость, поскольку ей приходилось разрываться на части. «Я не настолько сильная, чтобы вытащить всех этих людей. Здесь я больше ничего не могу для них сделать. Их нужно вынести отсюда и отвезти в больницу».
Пожилой джентльмен, чью ногу она в данный момент бинтовала, пристально посмотрел на нее.
— Вы медсестра, юная леди? — спросил он вежливо, отмечая профессионализм ее действий.
— Нет, месье, я не медсестра, — ответила Брилл с блистательной напускной безмятежностью на лице, принуждая себя игнорировать жар и рев за спиной. Заметив смущение мужчины, она продолжила с некоторой неохотой: — Мой отец много лет был полевым хирургом. Я выросла, наблюдая за его работой. Я часто навещала его в больницах и провела много времени за чтением медицинских книг в его кабинетах.
Мужчина кивнул и похлопал ее по руке.
— Как это ужасно для такой прекрасной юной девушки.
Брилл нахмурилась на его замечание, поскольку в этом вовсе не было ничего ужасного. Это было познавательно. Когда умерла мама, Брилл была еще ребенком, и отцу пришлось в одиночку растить двоих детей. Не имея за плечами никакого опыта помимо воспоминаний о собственном воспитании, отец растил ее, скорее, как сына, чем как дочь: учил ее ботанике, анатомии, медицине и математике. Он поощрял ее склонность к анализу и независимости суждений; чаще покупая ей на дни рождения микроскопы и учебники по медицине, нежели платья и ленточки.
Когда Брилл стала постарше, отец даже брал ее с собой на работу, где она не только наблюдала различные заболевания и хирургические операции, но и помогала отцу ухаживать за пациентами. Именно здесь, рядом с ним, Брилл впервые увидела вред, который может причинить человеческому телу одна-единственная крохотная мина: миг — и оно превращается в перемолотые кости и разорванную плоть, и единственный выход, чтобы спасти жизнь — ампутация. И такой солдат еще может считать себя везунчиком.
Но куда чаще им не так везло. В результате Брилл еще подростком близко познакомилась со смертью. И ее не уставало поражать, как в один момент молодой человек еще здесь: его сердце бьется, легкие дышат, его разум мыслит и чувствует — а в следующий момент его уже нет. Искра, что давала ему жизнь и подвижность, угасла, и он просто исчез.
В коридорах и палатах этих больниц Брилл ухаживала за жертвами величайшей людской жестокости, поэтому теперь ничто не могло ее удивить. Неважно, как отвратителен поступок, она видела и похуже.
— Нет, месье, это не было ужасно, — пробормотала Брилл, туго перематывая лодыжку мужчины длинной хлопковой лентой. — Я всегда была благодарна за свое воспитание. Даже несмотря на то, что оно было довольно необычным.
Судя по виду, не особо впечатлившись этим, мужчина поморщился, когда она завязала тугой узел, чтобы закрепить бинт.
— Полагаю, изучение вами подобных вещей имело и свои недостатки. Осталось ли у вас время, чтобы научиться вещам, более подходящим для юных леди?
Брилл посмотрела на мужчину долгим изучающим взглядом. Было время, когда подобное утверждение могло разжечь в ней гнев и подвигнуть на колкий ответ. Но теперь она ощутила лишь краткую вспышку раздражения, которая едва ли заставила ее даже нахмуриться; гнев был подавлен в мгновение ока.
Отвернувшись от мужчины, Брилл сунула оставшиеся бинты обратно в сумку.
— Я также получила и эту часть образования, — проворчала она с легким оттенком неприязни.
Долгие годы Брилл притворялась, что однажды станет врачом, совсем как отец. Она впитывала каждую частичку знания, которую только могла, чтобы достичь этой единственной цели. Но потом, когда Брилл было тринадцать, один из коллег отца объяснил, что девушки просто не имеют права поступать в медицинское училище. Что ее никогда не примут ни в один проект. Склонность женщин выставлять напоказ эмоции и их природное отвращение к низменным проявлениям жизни делают это невозможным. И благовоспитанные леди не могут обращаться с пациентами-мужчинами и некоторыми частями их анатомии без риска быть обесчещенными.
Для Брилл оказалось страшным ударом осознание, что как бы она ни училась и какой бы ни стала умелой, к ней всегда будут относиться всего лишь как к женщине, вздумавшей поиграться в доктора.
Примерно в это же время ее отец начал настаивать, чтобы она изучала предметы, более подобающие ее полу. Он поддался мягким увещеваниям коллег и их жен и поверил, что, возможно, ошибся в воспитании Брилл, что обрек ее на жизнь, полную разочарований.
Поэтому Брилл стала учиться вышивать подушки и рисовать акварелью, все это время втайне планируя доказать всем, что они были неправы. Каким-то образом она собиралась стать исключением из правил. Каким-то образом ее станут воспринимать всерьез, и она сможет помогать людям. Но потом отец сильно заболел и вслед за матерью отошел в могилу, и все надежды Брилл на блистательный триумф и карьеру превратились в ничто. Отец оставил их с Коннером одних самим пробивать себе путь в этом мире.
Пожилой джентльмен отечески улыбнулся ей:
— Ну, в любом случае, вы справляетесь лучше, чем мой сын, мадам, хотя он и настоящий доктор. — В ответ на это заявление Брилл лишь равнодушно улыбнулась и покачала головой. Мужчина улыбнулся вместе с ней, не заметив скрытые за ее внешним безразличием эмоции. — Дайте мне немного виски, и я смогу помогать вам. Я уже два года как отошел от дел, но, думаю, неплохо справлюсь. Полагаю, что врачи никогда не теряют навыки.
Брилл кивнула, благодаря за помощь, и подняла мужчину на ноги. Тот медленно похромал на своей вывихнутой лодыжке к другому пострадавшему в нескольких футах от него.
Теперь, получив какую-никакую помощь, Брилл устало выпрямилась и вытерла пот со лба. Ее сизо-серое, цвета олова, платье было забрызгано кровью, а замысловатая прическа растрепалась. Пряди белых волос небрежно упали Брилл на лицо, пока та рассеянно вытирала руки о юбку.
Брилл застыла лишь на миг, устало оглядывая некогда красивый театр. Серые клочья пепла жутковато плыли по воздуху, ложась на красные бархатные кресла подобно грязному снегу. Брилл ощущала их легкое прикосновение к ее волосам, слышала, как хлопья шепчут ей в уши. Она боролась с усталостью, ее сердце вновь билось медленно и размеренно. Даже дышать было невмоготу в тяжелом, пропитанном жаром воздухе.
Брилл отвернулась от сцены, услышав сквозь постоянное шипение огня ни с чем не сравнимый ирландский акцент брата. На ее лице промелькнула облегченная улыбка — она увидела Коннера, вбегающего в театр во главе бригады пожарных. Брилл подняла руку и медленно помахала, чтобы привлечь его внимание в сгустившемся дыму.
— Сюда, Коннер! Нам нужны носилки, чтобы вынести раненых!
Тот кивнул, показывая, что понял ее, и повернулся к бригадиру пожарных, чтобы передать просьбу. Круглолицый брандмайор вразвалку вышел из театра, чтобы обратиться к знатным юношам с просьбой поработать санитарами.
Коннер поспешил присоединиться к Брилл, которая передавала пожилому мужчине рулон марли.
— Ты не ранена? — спросил он напряженно, его глаза внимательно изучали ее лицо.
— Со мной все в порядке, — просто ответила Брилл; при виде брата ее голос слегка дрогнул. — Это не моя кровь.
— Господи, Бри. Когда я потерял тебя из виду, я чуть с ума не сошел. Стоило мне пообещать защищать тебя, как я тут же тебя и потерял, — выпалил Коннер: на его лице явственно читались вина и беспокойство.
— Ты ничего не мог с этим поделать, Коннер. Меня подхватила толпа. И я знаю, что ты побежал за пожарной бригадой, — сказала Брилл, глядя на импровизированную пожарную цепочку, передающую ведра с водой, в одном из боковых проходов. Вода выплескивалась на пламя с постоянными интервалами, создавая огромные клубы пара, но в конце концов огонь начал сдаваться. — Ты сделал все, что мог. Я уверена, что твои действия спасли множество жизней. — Потянувшись, Брилл схватила руку Коннера и крепко пожала.
Тот улыбнулся ее заверениям, его неуверенность мгновенно испарилась.
— Ну конечно. Ты не могла бы ожидать меньшего, — заносчиво отозвался он, слегка выпятив грудь. Надменная поза вызвала у Брилл утомленную улыбку.
— Ладно, герой, — вздохнула она, наградив брата тычком. — Иди и сделай еще что-нибудь полезное и позволь мне вернуться к работе!
Коннер сморщил свой веснушчатый нос и развернулся на каблуках, чтобы помочь выводить пострадавших из театра. В проеме, ведущем в фойе, он повернулся и крикнул во весь голос:
— Я бы обнял тебя, детка, но ты выглядишь как смерть! — И с этими словами повернулся обратно и исчез. Его крайне легкомысленные слова утихомирили панику, сжимавшую грудь Брилл.
Она отвернулась обратно к огню — теперь куда более спокойная, — ее серые глаза искали, кому еще нужна помощь. Ее взгляд быстро обшарил проходы, затем поднялся на сцену. Брилл прищурилась, всматриваясь сквозь густую дымку, и вздрогнула, когда разобрала очертания крупного мужчины, лежавшего на сцене всего лишь в ярдах от разбитой люстры. «Как я могла его пропустить!»
Подобрав юбки, Брилл побежала в переднюю часть театра, осторожно уклоняясь от языков пламени в первом и втором рядах. Положив руки на сцену, она подтянулась и сумела зацепиться коленом за край. Она выбрала относительно безопасную часть сцены, хотя все равно приходилось прокладывать путь к потерявшему сознание мужчине среди дымящихся досок.
Опустившись на колени, Брилл потрясла мужчину за плечо и окликнула его. Когда тот не пошевелился, она тряхнула его сильнее, ее охватило беспокойство. Брилл колебалась, стоит ли двигать тучного мужчину, но, наконец, медленно перевернула его на спину. Она мгновенно поняла, что он мертв. Его полное лицо было безжизненно, глаза совершенно пусты. Он явно был одет в костюм Дон Жуана.
«Один из исполнителей, который не смог увернуться от люстры?» Он был первым мертвецом, на которого Брилл наткнулась в театре. Она печально покачала головой, поднимаясь на ноги. Только потом она заметила веревку на его горле и маленький пистолет в руке.
Брилл наклонилась, чтобы осмотреть мужчину более внимательно, когда до ее ушей донесся странный звук, перекрывая треск близкого огня. Как показалось Брилл, он напоминал лопающийся попкорн на теплой плите. Этот чудесный образ медленно угас, стоило ей сделать несколько шагов по краю сцены. Вид досок, с щелчком вылетающих из пазов, застал ее врасплох, стерев с лица выражение хладнокровия. А шум становился все громче.
Брилл потрясенно уставилась себе под ноги, когда пол под ними накренился. Задохнувшись, она отшатнулась в сторону, ее сердце затрепетало в глотке, задушив крик, поднимающийся ко рту. «О нет… нетнетнет. Сцена не может быть непрочной! Огонь даже не забрался так далеко…»
Брилл стояла совершенно неподвижно, ее дыхание вырывалось короткими вдохами. Она крепко зажмурилась, умоляя ужасный лопающийся звук прекратиться. Когда треск стих, она закусила губу и открыла глаза. Облегченная улыбка только начала озарять ее бледные черты, когда доски у нее под ногами разошлись. Доли секунды хватило, чтобы Брилл исчезла из виду. Единственным следом от ее пребывания на сцене осталась дыра, сквозь которую она провалилась.


Глава 6: Милосердие Господне

Соединенные меж собой подвалы оперного театра, отделенные сокрушительным весом камня над ними, заливала полная и абсолютная тишина. Все суматошные звуки с верхних этажей: грохот пылающей люстры и шум людских голосов — рассеивались, не в силах проникнуть дальше самые верхних слоев, оставляя воздух тяжелым в своем безмолвии и запустении.
Эта давящая тишина медленно привела Брилл в чувство. Ее разум потихоньку боролся с глубоким обмороком, в котором она провалялась довольно долго. Со стоном Брилл ощутила некоторую необычность окружающей ее обстановки. Она лежала лицом вниз на кипе грубой хлопчатобумажной ткани; ее длинные волосы рассыпались по плечам. И она была вполне уверена, что ее юбки порваны в клочья. «Где я?»
Дезориентированная, Брилл перевернулась на спину, зашипев, когда ее избитое тело отозвалось болью. Медленно открывая глаза, она морально готовилась увидеть что-нибудь ужасающее. Быстро заморгав, Брилл посмотрела сначала налево, затем направо, но ничего не увидела. Абсолютно ничего. В испуге Брилл лихорадочно искала хоть какой-то источник света во тьме, но ничего не обнаружила. Ее сердце резко заколотилось, она коротко вскрикнула и села, вытянувшись в струнку и замахав руками перед глазами.
— Я ОСЛЕПЛА! — громко выдохнула Брилл.
Она немедленно разразилась чередой ругательств, которые заставили бы и моряка покраснеть от стыда: тревога и одиночество привели ее речь прямиком в то русло, которое она никогда бы не посмела выдать на публике. Затем, как раз когда первые признаки всепоглощающей паники уже затрепетали в ней, случилось нечто чудесное. Из темноты перед ней начали проявляться смутные серые контуры, едва различимые на окружавшем их черном фоне. Разорвав тишину громким свистящим вздохом облегчения, Брилл сообразила, что ее глазам просто нужно было время, чтобы привыкнуть к темноте. Чувствуя себя идиоткой из-за своего глупого, импульсивного всплеска эмоций, Брилл прижала ладонь ко все еще отчаянно колотящемуся сердцу.
Память о том, что произошло ранее, и как она очутилась в этом странном месте, возвращалась медленно, но когда это случилось, Брилл, болезненно морщась, с трудом встала. Перед ее мысленным взором возникла охваченная пламенем оркестровая яма. Положив руку на гудящий лоб, Брилл вспомнила, как поднялась на сцену, чтобы помощь мужчине, которого там увидела. Ужасный звук рушащихся досок все еще звенел у нее в ушах. Взглянув вверх, она попыталась найти дыру, через которую провалилась, но ее глаза не в силах были уловить наверху ни малейшего проблеска света.
— Они, должно быть, перекрыли газ, пока я была без сознания, — пробормотала Брилл самой себе, стараясь разобраться в обстановке. Заправив выбившуюся длинную прядь за ухо, она покосилась в темноту.
Кипа грубой хлопчатобумажной ткани, на которую она, по-видимому, приземлилась, оказалась несколькими старинными декорациями. Повернувшись, Брилл — ее зрение прояснялось с каждой секундой –разглядела окружавшие ее со всех сторон нагромождения старых декораций и коробок с пришедшими в негодность костюмами. Шагнув вперед, чтобы рассмотреть некоторые предметы поближе, Брилл сурово посмотрела на хаотичную мешанину свернутых тросов, фальшивого оружия и попорченных мышами костюмов, раскиданных кучами по полу.
Осудив беспорядок, даром, что он чем-то напоминал ее рабочий стол, Брилл выдохнула и вернулась в центр комнаты. Ее хождения взад-вперед подняли с пола пласт пыли в четверть дюйма толщиной, забивая воздух, пока у Брилл не запершило в горле. Резко закашлявшись, она осознала, что сюда никто не заходил долгие годы. При этой мысли по ее позвоночнику пробежал холодок. Брилл почувствовала свою изоляцию, словно удушливое прикосновение окутывающего ее савана.
Защищаясь от ледяного воздуха, Брилл обхватила себя руками. Она отошла от кипы декораций, выставив вперед одну руку, чтобы ориентироваться наощупь. Таращась в темноту широко раскрытыми глазами, Брилл отыскала дальнюю стену. Неуверенно продвигаясь вдоль нее, не отрывая ладоней и осторожно переставляя ноги, вскоре она наткнулась на выход.
Нервно хихикая, она медленно открыла дверь.
— Здорово, я нашла дверь. Теперь дайте мне несколько лет, и я найду выход наружу.
Оглянувшись через плечо на потолок, сквозь который пролетела, Брилл заколебалась на пороге.
— Коннер, должно быть, сейчас выводит людей. Если они попадут в больницу, с ними все будет в порядке. — И хотя она уже не могла ничем помочь, но все равно задавалась вопросом, достаточно ли она сделала. «Возможно, следовало захватить больше медикаментов или, может быть, я могла бы наложить шину потуже». — Я должна перестать гадать! Я больше ничего не могла сделать. Просто хватит думать об этом. — Фыркнув, Брилл повернулась и шагнула в дверной проем.
Спотыкаясь во мраке, касаясь одной рукой холодной каменной стены, она тихо двигалась по темному коридору. Единственным звуком, раздававшимся во тьме, было шуршание ее изорванных юбок. Немалое время спустя, так и не обнаружив ни двери, ни лестницы, Брилл начала всерьез сомневаться, что сможет самостоятельно найти выход.
Она со вздохом прислонилась спиной к ближайшей стене, чтобы обдумать дальнейшие действия. Пока что блуждание практически вслепую плодов не принесло. Брилл не знала планировки здания Оперы и не была уверена, что сумела бы выбраться, даже имея источник света. Она тряхнула головой, ненавидя собственную беспомощность.
Разочарованно хлопнув ладонью по стене, Брилл оттолкнулась от нее и снова пошла по проходу. Наконец она с облегчением нашла еще один коридор, пересекающий тот, по которому она шла. Она повернула налево, надеясь обнаружить где-нибудь там лестницу. Пропустив несколько перекрестков, Брилл снова повернула налево, и еще раз. К тому времени, когда она осознала, что коридор, по которому она идет, спускается вниз, Брилл уже никак не смогла бы найти дорогу обратно.
Взлохматив свои распущенные волосы, она зарычала. Брилл была не из тех женщин, которые привыкли терпеть неудачу. Теперешняя ситуация сводила ее с ума.
Когда она была на грани того, чтобы разразиться проклятьями от отчаяния, ее отвлек далекий звук голоса. Выпутав руки из волос, Брилл повернулась на звук и замерла, чтобы лучше уловить, откуда он доносится. Голос становился громче, когда она стояла тихо. И когда ее широко раскрытые глаза заметили далекий отблеск факела, она со всех ног побежала на свет.
— Эй! Подождите, пожалуйста. Я заблудилась и… — Внезапно Брилл замедлила шаг, и ужасное ощущение тяжело опустилось вниз живота.
Хотя это было нелогично, она знала, что от незнакомца не стоит ожидать ничего хорошего. Мужчина, державший факел, повернулся к ней, удивленный ее появлению. Его голова с поросячьей физиономией, заросшей неопрятной бородой, венчала короткое толстое тело. Стоя в нескольких шагах от мужчины, Брилл уловила характерный запах джина. Ее внутренний голос завопил об опасности.
Мужчина подпрыгнул, когда Брилл окликнула его, но разглядев ее как следует, ощерился в беззубой ухмылке. Шагнув к ней, мужчина поднял факел повыше, вглядываясь в ее лицо.
— Ну, привет, милашка, — начал он, его глаза масляно заблестели. — Ты меня напугала. Ты похожа в темноте на привидение. Но теперь я тя разглядел и скажу, что ты не привидение. — Улыбка превратилась в плотоядную. — Скажи мне, дорогуша, ты не видела, Призрак тут не пробегал? Я рассчитываю получить награду за его голову до того, как его поймают другие.
Брилл отрицательно покачала головой, ей вдруг захотелось никогда не пересекаться с этим мерзким типом.
— Нет? Ты не видела его там? Проклятье. Знаешь, я готов побиться об заклад, что они заплатили бы за него, живого или мертвого. — Мужчина мимоходом вытащил небольшой карманный нож. — Я надеюсь быть первым, кто найдет его. Никого не убивал до сих пор. Но уверен, что это привидение было как бельмо на глазу. Уверен, если кто и заслуживает смерти, так это он.
Брилл стояла, как парализованная, слушая этого мужчину. Он явно выпил лишку, и она не была уверена, как следует себя с ним вести. Особенно, учитывая, что он только что признался в намерении совершить убийство.
— Я никого не видела, месье. На самом деле я заблудилась. Не могли бы вы сказать мне, где выход?
В ответ на ее вопрос мужчина рассмеялся; из его рта полетели брызги слюны.
— Фу-ты ну-ты, где твои хорошие манеры, дамочка? — он захихикал, одарив ее оценивающим взглядом.
Что-то шевельнулось в глубине его глаз, когда он посмотрел на Брилл. Казалось, что его разумом завладела новая идея. Брилл неловко поежилась под его взглядом. Глаза мужчины словно бы грязно щупали и раздевали ее.
— Вот те на! Неужели моя прекрасная дама не хочет пойти поискать привидение вместе со мной? Обещаю, я действительно хорошо позабочусь о тебе, — усмехнулся он. Брилл с трудом удержалась, чтобы не скорчить гримасу в ответ на намек в его вопросе, тщательно сохраняя бесстрастное выражение лица, хотя внутри все тряслось от отвращения.
— Нет, благодарю вас, месье. Я хочу лишь найти выход. Благодарю за помощь. — Брилл позволила ледяной воде, что, казалось, текла в ее венах, пролиться в голосе. Она шустро отступила на несколько шагов, пытаясь по-быстрому сбежать. Сейчас она стремилась в темноту точно так же, как несколько минут назад стремилась к свету.
Для пьяного мужчина двигался на удивление быстро. Он подался вперед и схватил Брилл за руку, мигом воспрепятствовав ее побегу.
— Ах ты, нахальная девица, — зарычал он, пахнув на нее тошнотворной вонью изо рта. — Я делаю тебе такое прекрасное предложение, а ты его отвергаешь. — Он сильно встряхнул ее руку, от чего у Брилл клацнули зубы. Шагнув вперед, мужчина притиснул ее к стене. — Может, я недостаточно чист для тебя? — заявил он со смехом, поглаживая большими пальцами лиф ее платья.
Ощутив нежелательное прикосновение, Брилл с яростью толкнула мужчину в грудь, собрав все силы своего хрупкого тела. Пьяница, спотыкаясь, отступил на пару шагов, выронив нож, но быстро вернул равновесие. Снова ринувшись вперед, он не обратил внимания на холодную угрозу, плескавшуюся в ее глазах.
— Оставьте меня, месье, или я сделаю с вами что-то плохое.
Тот лишь рассмеялся, вновь потянувшись, чтобы схватить ее за локоть своей сильной рукой. Брилл угрожающе оскалила зубы и сама рванулась ему навстречу. Ее действия застали мужчину врасплох: он ожидал, что она съежится и отпрянет. Алкоголь в его крови не позволил ему прервать движение. Брилл за секунду оказалась в нескольких дюймах от него. Она схватилась за отвороты его пропитанной потом рубашки и двинула ему коленом в пах, используя их общую инерцию для усиления удара.
Лицо мужчины немедленно лишилось всех красок, и он беззвучно рухнул. Факел вылетел из его руки и со стуком упал на пол. Схватившись за пах, мужчина свернулся в позе эмбриона. Его бескровные губы наконец исторгли слабый писк, но голоса он, по-видимому, лишился.
Брилл хладнокровно наклонилась и подобрала факел, крепко ухватившись за деревяшку, чтобы скрыть дрожь в руках. Она обратила внимание на лицо своего обидчика; самодовольная ухмылка медленно вползла в ее серые глаза, хотя так и не добралась до губ.
— Я предупреждала тебя, ты, похотливый сальный ублюдок, — прошипела Брилл с холодной бравадой: ее страх медленно сменялся праведным гневом. — Но спасибо за факел, месье. Он очень поможет мне, я уверена. А теперь можешь гнить здесь, во тьме. Считай, тебе повезло, что я сейчас занята другим, а то я бы обеспечила тебе встречу еще и со своим дорогим братцем. — Выпрямившись, Брилл повернулась на каблуках и помчалась по проходу; свет ее факела плясал меж стен, отбрасывая на них ее тень. Хладнокровное выражение на ее лице мгновенно растаяло, обнаружив под собой давнишнюю панику. «О Господи… Он чуть не…»
Стоило Брилл завернуть за угол, как она бросилась бежать, желая оказаться как можно дальше от оставленного позади пьяницы. Как только тот очнется, он, несомненно, придет в ярость. Она не собиралась находиться в пределах досягаемости, когда это случится.
Брилл бежала, пока не выбилась из сил. Свежеукраденный факел опускался все ниже по мере того, как она все больше уставала. Наконец Брилл тяжело привалилась к стене. Пульс неистово бился где-то в горле. Она нервно засмеялась, прижимая трясущуюся руку к колотящемуся сердцу. Внезапно она испытала прилив благодарности к Коннеру, в юности обучившему ее приемам самообороны. Подобало это леди или нет, но они достаточно доказали свою полезность.
Когда сердцебиение Брилл пришло в норму, она утомленно закрыла глаза, медленно сползла на пол и откинула голову на холодные камни стены. Ее тело исчерпало свой лимит. Каждая мышца горела от недавнего забега, и Брилл знала, что из-за падения под сцену ее тело сплошь покрыто синяками.
Но куда хуже этих недомоганий была острая боль, все сильнее и сильнее сотрясающая ее череп. Казалось, будто мозги плавятся. Подняв руки, Брилл сдавила ладонями виски. Давление на миг уменьшило боль, позволив ей дышать свободнее. Это случалось всякий раз, когда к ней приходили сны или видения. Словно разум восставал против вещей, которые она видела. Иногда это случалось сразу после них. В другой раз, как сейчас, начиналось спустя несколько часов. Брилл знала, что боль быстро пройдет: та всегда проходила в течение получаса. Но в настоящий момент она не воспринимала ничего, погрузившись в свой персональный ад.
Время текло медленно, пока Брилл пыталась мысленно абстрагироваться от агонии в своей голове. Беззвучно повторяя снова и снова, что это должно скоро закончиться, она заставляла себя глубоко дышать. И только когда Брилл подумала, что не сможет больше вынести этого, сквозь боль просочился слабый стон. Она проигнорировала его, решив, что он вырвался из ее собственного горла. Но когда головная боль утихла, Брилл начала понимать, что стоны на самом деле издавала не она. Осторожно подняв голову с колен, она подслеповато оглядела проход.
Внимательно прислушиваясь, она всмотрелась в темноту за кружком света от факела. Когда стоны перешли в мучительные рыдания, она нахмурилась и поджала губы. Никогда в жизни Брилл не слышала такого душераздирающего звука. Даже когда она была маленькой и ездила с отцом по полям сражений, Брилл никогда не ощущала подобного воздействия от простого звука. Ее закованное в броню сердце разбилось на мелкие кусочки.
Брилл потянулась и подняла оставленный факел с того места, куда его воткнула. Потирая висок, чтобы убрать остатки боли, она медленно встала и, подняв факел на уровень глаз, побрела в ту сторону, откуда доносился тихий звук. По мере того как она шла, уровень пола повышался. Чувство облегчения затопило ее существо: Брилл осознала, что снова приближается к поверхности земли.
Испытанный ею душевный подъем постепенно затухал, поскольку плач с каждым шагом становился все громче. В горле Брилл запершило, и она кашлянула несколько раз после чего заметила, что воздух неуклонно становится все более дымным. Пламя факела больше не отбрасывало широкую дугу света перед ней. Теперь дым ограничивал свет до маленького кружка вокруг ее тела. Брилл торопливо подняла руку, чтобы прикрыть рот, и она резко закашлялась от густеющего дыма. Стон, на который она шла, теперь, казалось, раздавался прямо перед ней. Но Брилл никак не могла разглядеть его источник сквозь дымовую завесу.
— Эй? — дрожащим голосом позвала она в темноту, позабыв об осторожности. Рыдания немедленно прекратились. — Здесь есть кто-нибудь? Если вы ранены, я могу вам помочь. — Лишь тишина была ей ответом. Брилл подняла факел повыше, хотя дым уже начал разъедать ей легкие. — Пожалуйста, если здесь кто-то есть, нам надо выбираться отсюда, и немедленно. Это место где-то рядом с театром. Дым будет просачиваться сюда еще несколько часов. Мы должны уйти, иначе задохнемся! — Последние слова она прохрипела и отчаянно попыталась прочистить горло.
Никто ей не ответил. В воздухе разливалась тишина. Затем из дыма донесся звук тихого вздоха, за которым последовал сильный кашель. Поблизости снова раздался стон, сопровождаемый тихим бормотанием. Определив источник звука, Брилл быстро зашагала туда. Теперь она шла вслепую, свет ее факела не способен был пробиться сквозь дым.
Внезапно Брилл почувствовала под ногой нечто мягкое, лежащее прямо на земле. Она наткнулась на стену и опустила факел, свет которого немедленно притух до слабого мерцания. Еще один стон донесся с пола; Брилл повернулась и увидела сквозь дым мужчину, растянувшегося поперек прохода.
Он лежал на холодном каменном полу, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Даже в темноте Брилл могла разглядеть его внешность. Он был старше ее, возможно, около тридцати пяти — слабые лучики морщин разбежались от угла его глаза, когда он скривился. Его простая белая хлопковая рубашка была порвана и свободно болталась на теле. Похоже было, что мужчина пострадал от какого-то ужасного несчастья. «Наверное, те гнусные люди приняли его за Призрака».
Брилл быстро опустилась возле него на колени и положила руку ему на плечо.
— Месье, вы ранены? — Мужчина дернулся от ее прикосновения, и она ощутила, как он слегка приподнялся.
Он чуть повернул голову, продолжая что-то бормотать про себя. Его хриплый голос царапал тишину тоннеля, огрубев от дыма и плача.
— Кристина? Не оставляй меня… пожалуйста, — прохрипел мужчина и снова рухнул на пол, теперь уже на спину. Его глаза устало закрылись. Сухой кашель сотряс его тело, и он вновь застонал.
Брилл заколебалась, услышав знакомое имя, затем положила руку мужчине на лоб. Его кожа была горячей на ощупь, но Брилл чувствовала, что его сотрясает озноб, будто ему холодно. Когда мужчина резко отдернул голову от ее прикосновения, Брилл изменила позу, положив одну руку ему на грудь, чтобы привлечь его внимание. Она пробежалась пальцами по лохмотьям, оставшимся от того, что когда-то было хлопковой рубашкой, и внезапно обнаружила, что его одежда полностью пропитана водой. «Неудивительно, что он болен, его одежда вся вымокла».
— Месье, у вас лихорадка. И если вы останетесь в этом дыму слишком долго, это повредит ваши легкие. Вы можете встать? — Брилл взяла его руку в свои и осторожно потянула.
Мужчина испустил глухой перекатывающийся рык, и его глаза ярко вспыхнули, снова открывшись. Лихорадочный блеск пропал, и он поднял на нее свирепый взгляд — в слабом пламени факела его глаза сверкали почти угольной чернотой.
— Оставь меня, ничтожная женщина, — его огрубевший от дыма голос резко прорезал воздух. — Неужели человек не может упокоиться с миром? — Мужчина ударил ее по рукам, отцепил их от своей руки и снова затих.
Брилл раздраженно вздохнула, но вдох быстро перешел в приступ сильнейшего кашля. «Для этого нет времени. Я еле дышу из-за дыма. Здесь нельзя дольше оставаться. Мы должны уйти». Придя к такому выводу, она наклонилась и грубо дернула мужчину за руку, приведя его в сидячее положение. Тот повернулся, и Брилл скорее почувствовала, чем увидела, что он застыл в удивлении, потрясенный ее нахальным поведением.
— Я не могу бросить вас здесь, месье. И мы не можем остаться. — Она стояла, все еще крепко держа его за плечо обеими руками. — Так что вы должны подняться до того, как мы оба задохнемся.
Брилл чувствовала, что глаза мужчины свирепо смотрят на нее сквозь дымку, но он по-прежнему молчал, возможно, пытаясь сосредоточиться, невзирая на лихорадку. По-видимому, он не привык спорить с другими человеческими существами, не говоря уже о странной женщине. Он попробовал освободить свою руку из ее хватки еще раз, но маленькие ручки Брилл клещами вцепились в его бицепс.
— Мое благополучие — не ваша забота. Для вас было бы предпочтительнее уйти немедленно. Я не имею ни малейшего желания двигаться, — прорычал мужчина, позволяя охрипшему от дыма голосу придать неуловимую угрозу его словам. К сожалению, на Брилл это не произвело должного впечатления. Как бы то ни было, его угроза лишь укрепила ее решимость.
— Ваши желания — не моя забота, месье. Но поскольку я на вас наткнулась, ваша жизнь — моя забота. А сейчас вставайте, или мне придется выволочь вас за волосы! — крикнула Брилл. Услышав эту угрозу, мужчина умолк: шок моментально сделал его уступчивым, позволив Брилл воздеть его на ноги, прежде чем он осознал, что произошло.
Брилл отпустила руку мужчины и осторожно обвила свои руки вокруг его талии. Тот дернулся от ее прикосновения, но, слава богу, оставался нем.
— Вы можете положить руки мне на плечи, месье, — сказала она спокойным и мягким тоном, выработанным за время работы волонтером в местных больницах. В нескольких шагах позади факел выпустил последний язык пламени и окончательно погас, погрузив коридор в полнейшую темноту. Собрав все свое мужество, Брилл продолжила тем же успокаивающим тоном: — Лихорадка изнурила вас. Обопритесь на меня, если возникнет необходимость.
Чувствуя колебание мужчины, заставившее его примерзнуть к месту, Брилл осторожно склонила голову и положила его руку себе на плечи, целесообразности ради приняв решение за него. Тяжело вздохнув, мужчина оперся на нее; тепло его горящей в лихорадке кожи, проникающее сквозь мокрую рубашку, согрело ее, несмотря на холодный воздух. Слегка повернув голову, Брилл вздрогнула, когда ее макушка задела кончик подбородка неприятного мужчины — очевидно, тот смотрел на нее сверху вниз сквозь обрушившуюся темноту. Чуть наклонив голову в сторону от него, Брилл поняла, что ее рост идеален для того, чтобы мужчина мог на нее опереться. Их тела подходили друг другу, словно кусочки мозаики. Это было довольно тревожащим открытием, даже несмотря на то, что в данный момент это соответствие было крайне полезно.
Брилл ощущала пылающий взгляд, которым мужчина продолжал прожигать ее. Она задрожала под этим взглядом, почувствовав себя неуютно в качестве объекта столь пристального внимания.
Брилл подняла глаза туда, где, как она предполагала, пряталось в тени лицо незнакомца, а затем медленно зашагала вперед. Брилл тащила его на себе, плотно стискивая его поясницу ладонями, принуждая к движению. Таинственный мужчина тоже шагнул вперед, но неожиданно споткнулся, его колени подогнулись. Пара зашаталась было, но Брилл собралась с силами и приняла на себя возросший вес. Мужчина свирепо выругался себе под нос, когда она, не останавливаясь, снова двинулась вперед.
— Разве я неясно выразил свое острое желание остаться тут? А теперь из-за вашего упрямого поведения, мадам, я подвергся унижению, будучи ведомым… — приступ кашля застиг темноволосого мужчину врасплох, не дав досказать то, что он собирался. Вопреки его явному сопротивлению этой идее, его тело еще больше навалилось на Брилл, пока они продолжили путь по коридору.
По мере того как проход поднимался к поверхности, дым становился все гуще, заставляя бороться за каждый глоток кислорода. Глаза Брилл начало жечь от едкого воздуха, и она чувствовала, как мужчина рядом с ней тихонько кашляет. Она знала, что им нужно найти выход, и поскорее. Несмотря на уверенные манеры, Брилл все еще понятия не имела, как выбраться из лабиринтов под Оперой, а время утекало. Заставляя себя делать шаг за шагом, она беззвучно вычисляла, как долго еще сможет действовать в насыщенном дымом воздухе, прежде чем сдастся усталости и вдыхаемому дыму.
Они ковыляли сквозь тьму, а затем вдруг что-то изменилось в воздухе, возникло ощущение распахнувшегося слева большего пространства. Игнорируя то, что должно было быть боковым коридором, ведущим бог знает куда, Брилл продолжала идти. Пока они ковыляли через перекресток, Брилл ощутила легкую неуверенность мужчины: тот повернул голову, чтобы посмотреть на другой коридор. Удивленная его внезапным интересом к этому направлению, Брилл медленно остановилась — ее разум посетила новая идея.
— Вы знаете, как выбраться отсюда, месье? — медленно спросила она, пронзенная страшным подозрением.
— Конечно, — прохрипел тот высокомерно.
От этой краткой реплики Брилл досадливо стиснула зубы.
— Почему же вы ничего не сказали?! Мы почти задохнулись, а вы вытворяете подобные шутки?
Мужчина лишь слабо пожал плечами и ответил:
— Вы не спрашивали, мадам.
Брилл захлебнулась внезапно окатившей ее волной гнева, но остроумный ответ, почти сорвавшийся с ее губ, прервало небольшое количество особенно густого дыма, вызвавшего сокрушительный кашель. Брилл слегка пошатнулась и согнулась пополам. Рука мужчины инстинктивно сжала ее плечи, поддерживая ее, невзирая на его собственное ослабленное состояние.
Вновь придя в себя, Брилл метнула в мужчину свирепый взгляд:
— Сделайте одолжение, месье, покажите дорогу.
Тот лишь устало кивнул — их словесная перепалка изнурила его. Мужчина указал на коридор, который она собиралась пересечь. Следуя его указаниям, пара продолжала брести в темноте. Дым сгустился выше разумных пределов.
С каждой минутой мужчина все сильнее опирался на плечи Брилл. Его голова опускалась все ниже, а ноги начали волочиться. Тонкая маска спокойствия Брилл дала трещину, когда она посмотрела на него. Она чувствовала, как блестящие капли пота стекают по коже мужчины в тех местах, где их тела прижимались друг к другу. «Он очень болен», — подумала Брилл с растущим беспокойством. И она знала, что не сможет тащить его, если он потеряет сознание. Сопротивляясь инстинкту самосохранения, который убеждал ее ускорить шаг, сбежать, Брилл сосредоточилась на сохранении равновесия. Она знала, что если пойдет быстрее, мужчина не сможет выдержать этот темп. Она могла бы спастись, но знала, что тогда придется оставить его. Это был неприемлемый выход.
— Чуть быстрее, месье. Пожалуйста, продолжайте в том же духе еще немного, — ободряюще подгоняла Брилл. Мужчина рассеянно кивнул, но больше никак не отреагировал.
Напрягаясь, чтобы увидеть хоть что-то перед собой сквозь непроницаемые тени, Брилл оказалась застигнута врасплох, когда они наткнулись на что-то, похожее на деревянную дверь. Она даже не заметила, как они достигли конца тоннеля. Покрепче обняв мужчину за талию, Брилл двинулась вперед, зашарила в поисках дверной ручки и, как только нашла ее, толкнула старую дверь. Ей в лицо мгновенно ударил порыв резкого холодного ветра. Брилл громко рассмеялась от облегчения и сделала глубокий очищающий вдох. Еле переставляя ноги от усталости, они медленно прошли через дверь.
Быстро заморгав от света ближайшего уличного фонаря, Брилл задержалась в дверном проеме, на миг ослепнув от залитой огнями блистающей белизны улицы. В какой-то момент, пока она часами блуждала в подвалах Оперы, пошел снег. Мир снаружи сейчас покрывал ровный слой белой крупы, придающий всему чистое, свежее сияние. Брилл побрела вперед, понукая себя оставить дверной проем, хотя ее глаза еще не полностью адаптировались после темноты театра. Проход позади нее изрыгнул клубы плотного черного дыма, от которого они едва сумели сбежать, и тот в мгновение ока окутал их одежду, когда они ступили на снег.
Стоило им покинуть театр, как мужчина сложился пополам, как тряпичная кукла. Не в силах удерживать его полный вес, Брилл споткнулась вместе с ним, когда он свалился, и его рука на ее плечах утянула ее за собой. Она вытянула руки, чтобы предотвратить падение, и угодила в снег, покрывавший булыжную мостовую. Встав на колени, она выбралась из-под вялой руки. Повернувшись лицом к таинственному мужчине, Брилл быстро оценила его состояние. Лежа в снегу лицом вверх, тот сильно дрожал на морозном воздухе, но не двигался, чтобы поменять позу или сесть. Нахмурив брови, Брилл нагнулась и быстро очистила его лицо от снега, давая больше пространства для дыхания. Сдув несколько беспорядочно висящих прядей со своего лица, Брилл положила руку мужчине на лоб. Ее испугал обжигающий жар его кожи: лихорадка прогрессировала с поразительной скоростью.
Она потянулась и легонько потрясла мужчину; ее длинные волосы упали ему на щеки.
— Месье, откройте глаза. Не засыпайте пока. Потерпите еще чуть-чуть. — Тот подчинился, открыв свои затуманенные лихорадкой синие глаза. Переведя взгляд вверх, он безучастно уставился ей в лицо. — Оставайтесь в сознании, месье. Я пойду и приведу помощь, — заверила Брилл.
Перенеся свой вес на пятки, она начала подниматься, но мужчина встрепенулся: его рука неуверенно скользнула по снегу, чтобы ухватить ее за запястье. Сжимая ее пальцы, он безмолвно умолял ее не бросать его одного.
Брилл встретилась с ним глазами и с мягкой улыбкой нежно прикоснулась рукой к его щеке. В ответ на ее прикосновение мужчина со свистом втянул воздух.
— Я обещаю, что скоро вернусь. Даю вам слово. Я не хочу оставлять вас.
Несколько минут мужчина смотрел на нее в безмолвном удивлении. Снег падал в ночном воздухе над ее головой, придавая ей неземной облик; кроме того, кажется, искренность в ее голосе успокоила его сильнее, чем потусторонний вид. Веки мужчины медленно закрылись, и он выпустил руку Брилл. Та быстро встала и, подобрав юбки, побежала прочь в снежную ночь, ее голос звенел в холодном воздухе, зовя на помощь.
Когда хруст снега под ее ногами затих в отдалении, таинственный мужчина остался один в тягостной тишине. Он с трудом вытянул белую маску из недр внутреннего кармана своей разорванной рубашки. Собрав последние силы, мужчина приложил маску к правой стороне лица, пряча дефект, который ранее скрывали темнота оперного театра и заснеженная земля. Затем мужчина со вздохом провалился в благословенное забытье.


Глава 7: Воспоминания

Эрик всегда знал, что окончит свои дни приговоренным к вечным мукам в аду. С самого детства ему говорили лишь о степени и глубине каждого его проступка. Сначала был порицающий шепот матери, потом цыган — его жестокие тирады наполняли разум Эрика смутной виной и гневом, которые позже выкристаллизовались в ярость Призрака. Каждый, кого он встретил на своем пути, выковывал из того невинного мальчика, кем он был когда-то, мужчину, осужденного на вечное проклятье. И Бог — Эрик знал это, еще когда был молод и верил в подобные глупые суеверия, — с тех пор давно позабыл о нем, обрек на жизнь, полную горя и страдания. С чего бы Эрику было ждать, что после смерти все будет иначе? Он принял это как факт.
И все-таки даже в самые мрачные моменты Эрик не представлял, что пламя ада может быть столь мучительным, столь всепоглощающим. Он ощущал, как каждую клеточку его тела охватывает невообразимый жар. Пекло окружало его тело, каждая пылающая вспышка сжимала его кожу до тех пор, пока та не натягивалась на его истерзанном теле, точно шкура на барабане. Струйки пота, подобного раскаленной лаве, скапливались на его теле, ничуть не облегчая страданий. Он буквально горел заживо.
Но, несмотря на ужасный жар, Эрик не видел языков пламени. Он был одиноко подвешен в море тьмы, более густой, нежели та, что окружала его под Оперой. Она была давящей, эта чернота, более глубокая, чем в самую беззвездную ночь. Тьма разрушала надежду, что он когда-нибудь снова увидит солнце. Она разрушала даже память о свете дня, делая невозможными сами мысли о нем.
Эрик выгнулся дугой, когда очередная волна боли прокатилась по телу, его мышцы напряглись и задрожали от изнеможения. Он стонал и стискивал зубы, подавляя поднимающийся в горле вой — его болезненная гордость не позволяла показать слабость даже теперь, когда его голова была готова вот-вот разлететься по швам. Собрав все мужество, Эрик сражался с изнуряющей агонией, заставляя разум сконцентрироваться на чем-то ином, помимо физического недомогания. Он ощущал, что его кулаки стискивают окружившую его мягкую ткань, но, поскольку его решимость дрогнула, разум, кажется, не удивлялся, откуда тут, посреди ада, взялась ткань. Где-то в отдалении тикали часы, но их звук был едва уловим в кошмаре наяву, и Эрик проваливался обратно во тьму.
Лишь когда Эрику показалось, что боль стала совсем невыносимой, он ощутил присутствие кого-то еще, с тихим вздохом прорвавшееся сквозь вращающийся раскаленный ад. Прохладная рука нежно протянулась сквозь огонь и коснулась его пылающего лба; хрупкие деликатные пальцы поглаживали его лицо с совершенно незнакомой ему добротой. Эрик почти плакал от слабого облегчения, инстинктивно повернув голову к загадочному созданию. Мало-помалу напряжение, пронизывающее его разбитое тело, начало ослабевать, и он резко откинулся обратно на перьевую подушку под головой.
— …все. Ну, ну, все. Я здесь. Чшш, все. Я… — нашептывал мягкий мелодичный голос, проникая через волны жара и тьмы; его звучание было приглушенным, точно доносилось с большого расстояния.
Переливчатые гласные и смазанные согласные слов безошибочно смешивались в воздухе, но в своем смятении Эрик был не в состоянии полностью понять значение каждого звука. Язык, который всегда так легко ему давался, теперь ускользал от его понимания. Голос продолжал спокойно говорить, в то время как рука с его лба исчезла. Мгновением позже рука вернулась с холодной влажной тканью. Другой кусок ткани положили на его обнаженную грудь. Эрик подскочил от шока, вызванного мокрой тряпицей, затем вздохнул от временного облегчения и растянулся на простынях. Маленькая изящная рука нашла его руку, прохладные пальцы нежно погладили раскрытую ладонь, продолжая успокаивать его истерзанный разум.
Через некоторое время голос стих: произносимые им утешительные слова постепенно истощались до кажущегося усталым молчания. С растущим от надвигающейся тишины беспокойством Эрик скривился и повернул лицо в сторону, откуда, как он думал, доносился голос. Это безмолвие казалось пустотой, и он потерялся в ее необозримости, все дальше погружаясь в черный провал своего разбитого сердца и охваченного лихорадкой рассудка. Мысли о Кристине вырастали в Эрике подобно царапающим плетям кровососущего тропического растения, прорастая сквозь грудь и обвивая сердце своими смертельными объятиями.
Эрик вспоминал, как глаза Кристины, обычно столь безнадежно печальные, оживлялись всякий раз, когда он говорил с ней сквозь зеркало, как ее лицо начинало светиться от розовых надежд. Кристина оживала от его заботы, часами ожидая, чтобы только услышать его речь, пела, как он учил ее, ее голос прославлял его имя. Это было всем для него. Или, по крайней мере, Эрик думал, что это так, но недолго. Он потерял ее и вместе с ней потерял каждую каплю счастья, которой когда-либо обладал.
Острая боль потери продолжала сжимать его сердце, пока у Эрика не перехватило дыхание. Она терзала сильнее, чем пламя, пожирающее его тело. Боль иссушала до самой глубины души, оставляя его пустым и окоченевшим, лишая его надежды когда-либо ощутить еще хоть что-то кроме этой безбрежной черной боли. Каждый вдох был агонией, каждый удар сердца жалил, потому что это означало, что Эрику придется жить дальше без Кристины. И он не мог этого вынести.
Он никогда больше не увидит ее лица, не услышит ее пение. Это заставляло Эрика чувствовать себя так, словно он тонет, умирая во тьме и одиночестве. «Не думай о ней. Не думай о ней!» — беззвучно умолял он себя, отчаянно желая освободиться от этой нестерпимой муки. Застонав вслух, Эрик резко замотал головой в безуспешной попытке вытрясти из нее прекрасное лицо своей бывшей ученицы, но ее печальные оленьи глаза продолжали преследовать его.
Утешающий голос, который ранее прервал окружающее его безмолвие, пробился издалека сквозь рушащиеся стены его горя, принеся несколько тихих нот незнакомой песни. Успокоившись от этого звука, Эрик почувствовал, как агония от ворочающихся осколков разбитого сердца постепенно усмиряется, не пронизывая больше его грудь раскаленной болью; мысли о Кристине, о ее предательстве и его провале покидали его сознание.
Напев на миг прервался, когда теплую ткань на его голове и груди заменили холодной, затем возобновился, плавно превращаясь в нежную мелодичную колыбельную. Слова, хотя он и не мог их понять, перекатывались через Эрика, словно холодные волны чистого водного потока, унося прочь адский жар и горькие чувства. Песня обладала странным, мистическим свойством, которое очаровало его душу композитора, отвлекая от страдания. В течение нескольких блаженных мгновений Эрик вслушивался в цепляющие ноты, плывя по течению простую мелодии, и его разум оставался благословенно пуст. Казалось, что окружающая его темнота, отступила, больше не окутывая, подобно савану, и за эти несколько украденных мгновений он позволил песне утешить свое ноющее сердце.
Эрик моргнул, и перед его глазами медленно проступили очертания незнакомой комнаты. На столике рядом с местом, где он лежал, стояла простенькая керосиновая лампа; она была зажжена, но фитиль прикручен. С усилием отведя от нее взгляд, Эрик смутно осмотрел прочие предметы в комнате: туалетный столик, разномастные стулья, ярко пылающий в камине огонь. Вздрогнув при виде языков пламени, Эрик на миг прикрыл глаза. Он знал, что где-то здесь был огонь — и от этого зрелища жар, сжигающий тело, становился хуже.
Ему на грудь положили очередной кусок холодной влажной ткани; пение теперь звучало ближе. Стремясь найти источник голоса, Эрик поборол изнеможение и снова резко открыл глаза. В его бессильно лежащую ладонью вверх руку скользнула рука. Секунду он смотрел на эту маленькую руку, потом прошелся по ней взглядом вверх, до смутного контура лица. На него смотрели в ответ большие пытливые глаза, хотя остальные черты никак не хотели становиться четче.
— Крис… тина? — прохрипел Эрик, в горло будто набили толченого стекла. — Пожалуйста… Кристина…
Колыбельная резко смолкла, и расплывчатое лицо приблизилось — молодая женщина наклонилась вперед, и ее черты медленно проступили сквозь туманящую взор Эрика дымку. Теперь он смог рассмотреть линии ее рта и носа. Но он не мог отвести взгляда от ее глаз — те поймали его, сияя пронзительной чистотой, оставляя все прочее несущественным. Это были вовсе не прекрасные темные глаза Кристины — но мягкие и серые, точно утренний туман.
— Нет, милый. Не Кристина, — пробормотал голос. Эрик скривился от обрушившегося на него горя и сжал лежащую в его ладони руку. Он ощутил на своем лице влагу, которая не имела никакого отношения к мокрой ткани на лбу. — Тише, дорогой. Тише… Отдохни… Просто отдохни немного. Не плачь, — успокоила его женщина — теперь ее глаза были печальны и темны, цветом сравнявшись с омытым дождем камнем. — Спи, спи, Gra mo chroi. Усни на маминых коленях. Ангелы-хранители смотрят на нас из тени, — вновь зазвучала песня из какого-то невообразимого далека. Мгновение мелодия сладкозвучно плыла в воздухе, но Эрик падал, и пламя раздулось еще выше.
Разум Эрика начал дрейфовать от мысли к мысли, пока нечаянно не переместился на долгое время игнорируемые воспоминания, заново пережив печаль за печалью. А успокаивающий голос удалялся, продолжая петь где-то вдалеке, в темноте…
В голове материализовались очертания женщины. Постепенно размытые воспоминания очистились и оформились в лицо и фигуру кого-то знакомого, кого-то, кого Эрик когда-то знал очень хорошо, но не вспоминал десятилетиями — его матери. Перед мысленным взором проходили воспоминания о том, как она поворачивается к нему и улыбается. Улыбается так, как никогда не делала в реальности. Это было прекрасно — ее улыбка, озаряющая лицо почти неземным светом. И на миг Эрик смог вообразить, что эта улыбка хотя бы секунду предназначалась ему. Но уродство реальности начало проскальзывать в его разум, и настоящие воспоминания уничтожили мечту. Счастье уплыло, и в ее глазах отразилось нечто безобразное.
Мать Эрика была женщиной необыкновенной красоты. Ее сияющие синие глаза и гладкие темные волосы всегда привлекали внимание, и, в конечном счете, привлекли внимание мужчины, который стал отцом Эрика. Его отец вроде бы тоже обладал приятным лицом, до того как умер в молодом возрасте. Они, кажется, собирались быть вместе… идеальная пара. Возможно, это объясняло, почему Эрик был для них таким разочарованием. Если бы он родился у уродливых родителей, могла ли его жизнь пойти по другому пути?
Это от матери Эрик унаследовал свою глубокую и необъяснимую жажду красоты. Он вырос влюбленным во все вещи, дарящие наслаждение глазам: это была красота, которая всегда отвергала его сокровенные желания. Мать отказывала ему в любом знаке человеческой привязанности. Ее прекрасное лицо искажалось всякий раз, когда она смотрела в его сторону. Даже если он был в маске, она не могла смотреть на него иначе, нежели с тихим отвращением, даже не в силах изобразить любовь, по которой Эрик всегда тосковал.
В конечном счете ее нескрываемое презрение изгнало Эрика из единственного дома, который он знал. Сбежав, он часами блуждал среди деревьев, все это время втайне молясь, чтобы мать пошла его искать, но, конечно же, она этого не сделала, как всегда бросив его на произвол судьбы.
В итоге Эрик набрел на лагерь передвижной цыганской ярмарки, привлеченный светом и соблазнительными ароматами готовящейся пищи. Цыгане накормили его и предоставили ночлег, но цена за эти удобства оказалась куда выше, чем он мог бы вообразить. Его принудили выставлять напоказ свое изуродованное лицо перед толпами любопытствующих зевак, дабы отработать свое содержание.
Эрику было всего девять, когда мать позволила ему уйти в ночь одному. Проклятая, безжалостная женщина. Она не могла знать, на какой ад обрекла его в последующие пять лет. Но даже если бы знала, Эрик сомневался, что это изменило бы его судьбу. Его лицо медленно сводило мать с ума. Она была зациклена на том, чтобы его простая полотняная маска крепко держалась, проверяя ее по двадцать раз на дню до самого конца. Нет, это не могло закончиться по-другому.
Эрик заерзал, чувствуя себя неуютно от того, куда завели его воспоминания. Он почти ощущал давящую на лицо грубую ткань своей первой маски. Эрик медленно поднял руку и провел пальцами по гладкой коже своей нынешней маски, машинально проверяя ее наличие. Он мгновенно открыл глаза, когда возле его левого уха раздался слабый вздох. Потрясенный тем, что вместо давно ставшей привычной кромешной тьмы видит смутные очертания полузнакомой комнаты, Эрик слабо нахмурился окружающей обстановке.
Он слегка повернул голову, утомившись даже от такого незначительного движения. Возле кровати сидела женщина, ее голова покоилась на матрасе рядом с его бедром. По-видимому, она крепко спала. Ее длинные светлые волосы были распущены, веером разлетевшись по простыне сбоку от него. Лицо женщины было повернуто к нему; в сиянии пламени ее черты светились розовым. Вздох, который он слышал, должно быть, исходил от нее. Ее губы до сих пор были слегка приоткрыты, словно на грани очередного глубокого вдоха. А еще она выглядела ужасно изнуренной, даже во сне: темные круги под глазами и тревожная складка между бровей служили безмолвным доказательством какой-то долгой и тяжелой заботы.
На миг Эрик задумался, что бы могло так встревожить ее. Она выглядела такой печальной, что это должно было быть нечто ужасное. Глядя на спящую женщину, Эрик смутно припомнил ласковую мелодию колыбельной, хотя понятия не имел, почему это пришло ему на ум.
Еще несколько неловких секунд понаблюдав за незнакомкой, Эрик наконец перестал пытаться узнать ее, хотя было что-то в его лице, что не давало покоя его памяти. Его затуманенный разум попросту отказывался помогать.
Взгляд Эрика упал на волосы женщины, рассыпавшиеся возле его руки. Он слегка передвинул пальцы и коснулся пряди. Шелковистое ощущение волос женщины, скользящих под подушечками, казалось райским, а сама она была похожа на ангела. Именно тогда Эрик с мрачной уверенностью понял, что это всего лишь сон, насланный, чтобы мучить его. Прежде он никогда не касался женских волос, и вряд ли когда-либо будет. Он был проклятой душой в аду. Никогда ничто столь прекрасное не будет ему позволено. Эрик устало сомкнул веки и мгновенно вернулся в сумрачную гробницу своих мыслей.
Какими бы душераздирающим ни было его раннее детство, ничто не могло подготовить его к жизни в цыганской ярмарке. Те годы были самыми темными в его юности, никогда он не был так близок к смерти, как в том таборе. Ежедневные побои и скудная кормежка практически разрушили его молодое тело. Обычно единственной пищей ему служили объедки, брошенные зеваками сквозь прутья клетки. Но чаще всего он не ел вообще.
Цыган, который держал его, в жизни любил только две вещи. Он любил джин — глубокой и постоянной страстью. И он любил бить кнутом. Был Эрик маленьким мальчиком или чудовищем — для этого мужчины не имело значения. Боль не знает различий, а он любил причинять ее. Даже теперь спина Эрика носила отметины издевательств, перенесенных в детстве: длинные белые шрамы, бугрясь, пересекали крест-накрест его мощные плечи. Много воды утекло с тех пор, как он думал о них. Он потратил годы в попытках забыть.
Но сейчас, кажется, его воспаленный рассудок не мог заставить воспоминания уйти. Тьма, в которой плавал Эрик, растворилась, и перед его мысленным взором начали разливаться кричащие и резкие цвета. Ужасный запах атаковал его чувства. Он никогда не мог забыть эту вонь: смесь гниющей еды, отбросов и звериных испражнений. От нее разъедало глаза и скручивало кишки.
Цвета медленно кружились в его голове, пока наконец не оформились в ужасающе знакомую сцену. Эрик оказался внутри грязного желтого шатра. Один край полотнища был слегка откинут, позволяя видеть снаружи погрязшую в слякоти ярмарку. Эрик почти ощущал солому под ногами и сталь прутьев в руках. Его спину ожгло памятными ударами бича.
Эрик почувствовал, как его разум оживил в памяти всю боль, которую он испытал в руках цыгана. Старые шрамы на спине начали гореть во власти старых воспоминаний. Эрик вскрикнул, когда в голове отразился знакомый гулкий, чавкающий звук кожи, встречающейся с плотью. Он заметался по постели, сражаясь с памятью так, как никогда не мог бороться в реальности.
В его кошмаре материализовалась пара рук и надавила ему на плечи, отчасти останавливая его неистовые усилия. Взревев от ярости, Эрик слепо хлестнул своего противника наотмашь — тыльная сторона руки встретилась с теплой плотью. Раздался болезненный вздох, и руки моментально отпустили его. Он продолжал отчаянно сражаться с призрачными демонами прошлого, несмотря на исчезновение рук. Его пальцы, точно когти, поднялись в воздух, его ноги запутались в простынях. Жар, ужасный черный, кипящий жар смыкался вокруг, заполняя легкие и опаляя кожу, пока Эрик не уверился, что вот-вот умрет.
Потом тихий голос говорил с ним сквозь бушующие в голове огонь и кровь. Голос медленно превратился в печальную ритмичную мелодию, которую он, кажется, уже слышал раньше. Эрик постепенно затих, вдруг выдохшись от своих диких метаний и успокоенный ласковой колыбельной, плывущей в воздухе. Он тяжело вздохнул, погружаясь в пучину своих мыслей, оставляя больное тело на попечение странной незнакомой песни.
Лихорадка раздула смутные воспоминания до кристальной чистоты. Многие из них Эрик не хотел вспоминать. Те, самые худшие, что родились в шатре цыгана. На протяжении этих ужасных лет в таборе не было ни единого мгновения покоя. Не единого акта человеческого сострадания.
Затем тусклое воспоминание о юных широко открытых глазах, глядящих на него сквозь прутья, неожиданно разорвало темные мысли. Они всплыли в памяти, эти подобные двум свечам глаза, смотревшие на него без намека на отвращение или ужас. Бесстрашные пронзительные глаза.
Сознание Эрика попыталось сфокусироваться на неясном воспоминании, но в бессвязные мысли вторгся звук стремительной игры на пианино. Эрик нахмурился, когда его разум выбило из памяти обратно в реальность. Он тихо слушал звенящие ноты, а жар лихорадки вновь принялся жечь все его тело.
Эрик медленно открыл глаза. Он изумленно уставился вверх, на бархатный бордовый полог у себя над головой. Переведя взгляд ниже, он обнаружил, что лежит на большой кровати с четырьмя столбиками, которая со всех сторон окружена занавесями из плотной ткани, за исключением маленькой щели слева. Сноп яркого солнечного света проникал сквозь отверстие, падая наискосок через его грудь. Эрик машинально отшатнулся.
Внезапно вдалеке раздался бойкий голосок, и музыка оборвалась — последняя нота, звеня, затихла в воздухе.
— Ария, что я говорила насчет столь громкой игры, когда у нас в доме больной! — с английским акцентом спросила женщина откуда-то из глубины дома. Ответом на ее вопрос послужила тишина. Затем вспыхнул горячий спор между женщиной и мужчиной с глубоким голосом.
Перепалку начал мужчина: его голос был тих, но, тем не менее, ясно доносился до комнаты Эрика.
— Бри, честное слово, ты же не собираешься держать этого незнакомца в доме? Я знаю, что ночь в Опере выдалась для тебя тяжелой, но ты просто не можешь заботиться о ком ни попадя!
Перед тем как женщина ответила, раздался преувеличенный вздох.
— Коннер, я пыталась поместить его в одну из больниц с остальными жертвами, но его нигде не приняли. Он был так болен, что эти болваны рекомендовали мне отвезти его в городской морг и подождать! Я лучше умру, чем буду просто-напросто сидеть и смотреть, как кто-то умирает!
— Ты ничего не знаешь об этом человеке, Бри! Он может быть опасен! Что, если он очнется и сделает что-нибудь ужасное с тобой или даже с Арией? — Эрик не видел, как эти двое ругаются, но чувствовал растущее напряжение, повисшее в давящей тишине, которая последовала за этим заявлением.
— Ты знаешь, я никогда бы не подвергла Арию опасности, — тихо начала женщина, ее голос звучал спокойно и разумно. — Он не еще долго не сможет очнуться и сделать что-нибудь. Должно быть, он находился внизу, в тех подвалах, куда дольше, чем я. Дым вызвал инфекцию в его легких. Если бы его куда-нибудь забрали, сейчас он был бы уже мертв.
— Это следующий вопрос, Брилл. Ты убиваешь себя, заботясь об этом человеке. Тебе нужно иногда спать. Уже неделя прошла. Я не понимаю, как ты вообще прямо сейчас можешь держаться на ногах. — Голос мужчины смягчила тревога.
— Я знаю, Коннер. Я обещаю отдохнуть этой ночью. Я просто была вынуждена оставаться с ним, потому что… — женщина сделала паузу и вдруг очень устало сказала: — Потому что я не думаю, что даже незнакомец заслуживает того, чтобы умирать в одиночестве. Удивительно, что он до сих пор жив. Судя по всему, ему очень больно. И не только от болезни. Его мучают кошмары, он все время выкрикивает это имя, снова и снова. И это разбивает мне сердце.
— Бри, слишком доброе сердце тебя погубит. Что же мне с тобой делать, девочка? Я не могу позволить незнакомцу остаться наедине с тобой и Арией.
— Боюсь, Коннер, что, в данном случае, тебе никак не повлиять на мои действия, — холодно и решительно ответила Брилл. — Я понимаю твое беспокойство, но у меня есть свое мнение. Пожалуйста, постарайся понять.
Мужчина раздраженно крякнул.
— Убеждать тебя — все равно, что биться головой о кирпичную стену! Поступай как знаешь! Забудь, что я вообще упоминал об этом! — Звук хлопнувшей в отдалении двери просигнализировал об окончании разговора. Дом погрузился в тишину.
Эрик вздохнул, его веки грозили вот-вот сомкнуться. Он не представлял, где находится или как сюда попал. Очевидно, он был не у себя дома или где-нибудь еще в подвалах Оперы. Солнечный свет никогда не проникал в те места. В то время как здесь он струился сквозь окружавшие кровать занавеси. Прошло уже много времени с тех пор, как Эрика будило бьющее в глаза солнце. Он забыл, как это было приятно.
Эрик медленно повернулся набок — и его неожиданно истощило это простое действие. Скользнув рукой по простыням, Эрик вытянул ее через матрас; его длинные пальцы коснулись балдахина. Напрягшись, он подцепил занавеси и медленно раздвинул их. Солнечный свет растекся по темным полотнищам и осветил его бледное лицо. Когда желтые, как масло, лучи согрели кожу, черты Эрика озарила слабая восторженная улыбка. «Господи, как давно это было. Я забыл, как скучал по этому. Обычный солнечный свет…»
На мгновение все остальное перестало существовать, и Эрик остался наедине с собой. Он был человеком, который мог радоваться свету, который наслаждался им. В этот момент не существовало никакого Призрака Оперы. Был только Эрик.
Он нехотя отпустил занавесь и тяжело рухнул на подушки. Драпировка скользнула на место, вновь повергая его в тень. Момент прошел, и более поздние воспоминания, хоть и смутные, опять начали просачиваться в его мысли, пока Эрик пытался по крупицам установить, как он оказался в своем нынешнем положении.
Перед его взором всплыло залитое слезами лицо Кристины. На какой-то ужасающий момент Эрик испугался, что это зрелище может вернуть обратно раздирающую боль отвергнутой любви. Он лихорадочно поспешил защититься, укрепив разбитое сердце слоем пылающего гнева. Когда угроза боли исчезла, Эрик в деталях вспомнил предательство Кристины, и его сердце сильно забилось от нахлынувшей ярости. Несмотря на всю его любовь к ней, несмотря на годы наставничества, она оставила его гнить во тьме. Очаровательная безжалостная Кристина. Эрика захлестнул водоворот эмоций, на смену боли и одиночеству пришла ненависть. Ненавидеть гораздо проще, чем страдать.
Сам Эрик по-прежнему неподвижно лежал на кровати, но его разум метался, пытаясь разобраться в искаженных воспоминаниях, атакующих его чувства. Эрик видел перед собой юного виконта, петлю на его шее. Он наблюдал, как Рауль бьется в путах, глаза юноши блестят от непролитых слез. Неожиданно Эрик вспомнил ощущение губ Кристины на своих губах, мягкость прикосновения, медленно перерастающую в волнующее давление. Хотя в этом была страсть, кое-что в памяти было странным. Эрик все еще мог ощутить ее губы, трепещущие возле его губ, не от страсти, но из страха. Кристина пошла на это из-за устроенного им коварного террора. Его любовь к ней была не в состоянии вынести мысли о том, чтобы принудить ее навечно к его объятиям, и Эрик отпустил ее, оставшись один в столь привычной тьме, готовый умереть.
После ухода Кристины и ее жениха воспоминания Эрика поблекли. Он не мог точно воссоздать, что произошло. Он скрылся во тьме, боль в сердце была такой сильной, что не давала дышать; каждый шаг был пыткой. Эрик помнил запах дыма — а потом ничего кроме ужасного лишенного пламени ада.
Видимо, он умудрился как-то сбежать из Оперы, учитывая его нынешнее окружение. Как это случилось, было за гранью его понимания. Когда Эрик яростно пытался извлечь воспоминания из разума, перед глазами вставал образ склонившейся над ним бледной фигуры, но вопреки усилиям, он не мог сфокусироваться на этом ангельском видении.
Эрик опять отвлекся от своих попыток, когда дверь в его комнату тихонько приоткрылась. Он распахнул глаза и напрягся, услышав, как сбоку от его кровати простучали шаги. Сквозь щелку в плотных занавесях вокруг кровати Эрик видел силуэт женщины, поставившей поднос на прикроватный столик. Она осторожно повернулась и потянула за занавесь.
Эрик вздрогнул и натянул простыни повыше, прикрывая обнаженную грудь, когда занавеси резко распахнулись. Другая его рука моментально взлетела вверх, к лицу — только затем, чтобы обнаружить, что оно и так уже заботливо скрыто под маской. Женщина подпрыгнула от этого внезапного движения, прижав маленькую ручку к всполошенному сердцу. Уставившись на незнакомку в легкой панике, Эрик быстро прикинул, какую степень опасности она может представлять.
Изящная фигурка, тонкокостное тело и хрупкость молодой женщины смутно напомнили ему Кристину, но что-то едва заметное в ее манере держаться мигом привело сравнение к концу. У этой женщины плечи были расправлены, спина совершенно прямая: она использовала каждый дюйм своего роста, создавая впечатление спокойной уверенности. Потрясенный этим Эрик моментально перевел взгляд выше.
Светлые волосы женщины были скручены в простой узел на затылке, солнце за спиной окружало ее голову ореолом мягкого желтого сияния. Она слегка подвинулась, отклонившись в сторону от прямого солнечного света; когда золотые лучи оставили ее волосы, те оказались не пепельными, как сперва подумал Эрик, но необычного белоснежного оттенка. На вид ей было лет двадцать пять, ее черты были гладкими и совершенно симметричными, у нее были пухлые губы в форме сердечка, прямой, со слегка вздернутым кончиком нос, казавшееся высеченным из камня лицо античной греческой статуи. И среди всего этого — большие холодного свинцового цвета глаза. Глаза, которые встретили его взгляд с пугающим, немигающим спокойствием. Это были глаза не молодой женщины — их остроту не смягчали ни тоска, ни прихоть. То были глаза воительницы, закаленные какими-то прошлыми невзгодами или глубокой скорбью, смотрящие на Эрика так, словно видели каждый закоулок его души.
Она была красива странной красотой, эта девушка, больше похожая на мистическое порождение снега и льда, нежели на смертную женщину, и на мгновение Эрик замер в ошеломлении. Затем, придя в ужас от того, как его невольно очаровало ее появление, Эрик быстро вытряхнул прочь столь причудливые мысли. Прищурившись, он заставил себя посмотреть на женщину, учитывая уроки, которые преподала ему Кристина.
Он просто ошибался ранее. В этой женщине не было ничего потустороннего или магического, она была просто необычной, со своей бледной красотой и чуждостью, и Эрик определенно вовсе не находит ее обаятельной. Она была всего лишь еще одной привлекательной бессердечной женщиной. Совершенно не опасной.
И Эрик без особого удивления заметил, как она намеренно отвела от него свои серые глаза, вместо этого уставившись себе под ноги. Кристина демонстрировала то же поведение, никогда прямо не глядя ему в глаза после того, как впервые увидела его лицо. Эрик практически ощущал, как стыд скрутил его внутренности, потом проник в кровь, ощутил острую боль в сердце и кипение бессильной ярости. Стиснув зубы под этим стремительным натиском, Эрик отбросил стыд прочь и притянул ближе бешенство. Гнев, который Эрик испытывал по отношению к юной певице, теперь легко перенесся на стоящую перед ним женщину. Эрик уронил прикрывавшую маску руку и вытянул ее вдоль тела.
Когда женщина повернула голову, чтобы неловко взглянуть на принесенный ею поднос, он признал в ней ту, что всю неделю шныряла по Опере. Осознав это, Эрик свирепо нахмурился. Эта женщина вторглась в его оперный театр без спроса. С невероятным нахальством она не обращала внимания на его предупреждения. В гневе Эрик с легкостью забыл, как она смотрела в темноте проходов Оперы своими бесстрашными глазами, как она выдержала его взгляд всего несколько секунд назад. Прошли годы с тех пор, как кто-либо реагировал на него без страха.
Открыв рот, Эрик, не задумываясь над словами, злобно выпалил:
— В чем дело, не можете вынести вида? Ваша женская чувствительность, наверное, ужасно хрупкая, раз она мешает вам встретиться со мной взглядом, даже когда на мне маска.


Глава 8: Лед и пламя

Примечание автора: О, и на всякий случай запомните, что это не ошибка. Брилл не узнала Эрика из театра. Когда он пел, то был довольно далеко и в маске, поэтому она не знает, что это он был на сцене. Эрик ее видел, но Брилл никогда его не видела.


Балансируя тяжелым подносом, Брилл быстро пересекла свою бывшую спальню и поставила его на прикроватный столик. Последний довод, который она привела брату, тяжким грузом лежал на сердце.
С тех пор как они были детьми, Коннер всегда изо всех сил пытался защитить ее. И теперь, когда они оба выросли, он не оставил эту привычку. «Не нужно было быть столь резкой с ним. Он думает лишь о моем благополучии. Если бы только он не был таким раздражающим!»
Брилл вздохнула, покачала головой, повернулась и тихонько отодвинула прикроватную занавесь… И подскочила, когда мужчина на кровати плотно натянул простыни на тело. Она не ожидала, что тот проснется так скоро.
Всю последнюю неделю Брилл заботилась о незнакомце днем и ночью, ухаживая за ним, пока болезнь бушевала в его теле. За все это время он ни разу не пришел в полное сознание.
Мужчина был замурован в мире кошмаров и воспоминаний, в ночи умоляя о милосердии какое-то неведомое зло. Брилл не отходила от него ни на шаг, молясь, чтобы он не умер от этой страшной боли. Она применяла каждую толику своих познаний в медицине, но, казалось, это нисколько не помогало. Лишь когда Брилл держала его за руку или вытирала его пылающий лоб, тогда мужчина хоть как-то успокаивался. Словно ребенок, он утешался ее прикосновением и тихим напевом колыбельной.
Теперь мужчина полностью пришел в себя, его глаза пылали с невиданной ею прежде силой. «У него синие глаза, — подумала Брилл рассеянно, мельком скользнув взглядом по его обнаженной груди. От этих чудесных глаз на ее щеках расцвел слабый румянец. — Что со мной происходит? Я смотрела на него целую неделю. Ничего же не изменилось».
Брилл моментально отвела взгляд от его фигуры, чтобы перестать смущаться. Она упустила тот факт, что ее действие заставило незнакомца сумрачно нахмуриться.
Когда он неожиданно заговорил, от глубокого тембра его голоса по спине Брилл пробежали мурашки.
— В чем дело, не можете вынести вида? Ваша женская чувствительность, наверное, ужасно хрупкая, раз она мешает вам встретиться со мной взглядом, даже когда на мне маска.
При этих словах Брилл стрельнула глазами в его сторону. Гневная гримаса исказила лицо мужчины: он ждал ее реакцию.
Ее открытое, почти дружелюбное выражение мгновенно исчезло, словно занавесь опустилась за глазами, превращая их в ледяные озера на окаменевшем лице. Брилл надменно вздернула подбородок, инстинктивно уперев в кулаки в бедра. Она удостоверилась, что невоспитанный мужчина, не мигая, смотрит ей прямо в глаза.
— Это французский обычай такой — оскорблять хозяйку дома еще до того, как представиться друг другу? — холодно спросила она. Очевидно, незнакомец не ожидал от нее этих спокойных и язвительных слов, ибо раздраженное выражение лица сменилось удивленным. Без паузы Брилл продолжила: — Я надеялась, что ваши ужасные манеры были следствием болезни, месье. Однако, по-видимому, вы на самом деле грубиян. — В ответ на этот комментарий мужчина оскорблено разинул рот. Кажется, он не знал, как на нее реагировать. — И если хотите знать, я отвела глаза, дабы пощадить вашу стыдливость. Вы голый, как в день своего появления на свет, под этой простыней. — Брилл отвернулась и взяла с принесенного подноса термометр, в то время как незнакомец неверяще потаращился на нее, а затем приподнял простыню, чтобы убедиться в правдивости ее слов. — Пожалуйста, откройте рот. Мне нужно измерить вам температуру, — мягко сказала она и наклонилась, держа наготове термометр.
При ее приближении Эрик заартачился, его лицо заливал яркий румянец. Он вытянул руку, удерживая Брилл на расстоянии и одновременно другой рукой натягивая покрывало повыше на обнаженный торс. Ему никогда еще не приходилось быть перед женщиной неодетым. От этого факта у него закружилась голова.
— Оставь меня, ничтожная женщина! — прошипел он, злясь на себя за опаливший щеки румянец.
— Не переживайте, месье, у вас нет ничего такого, что бы я не видела прежде. — Отчего-то эти слова не сказать чтобы заставили Эрика почувствовать себя хоть сколько-нибудь лучше.
— В какой семье воспитали столь неженственное подобие девушки? Никогда не встречал женщину, в которой было бы так же мало женской благопристойности, — проревел он, когда его рука устала, и ее пришлось опустить.
Брилл выпрямилась и пронзила Эрика свирепым взглядом.
— Мое воспитание было превосходным, месье. И спасибо за комплимент.
— Это был не комплимент! — фыркнул Эрик, не зная, что еще сказать. Его голос быстро достиг угрожающих высот.
— Но, тем не менее, это был он. Я всегда хотела родиться мальчиком. Мужчины вольны делать, что пожелают. Могут поступать в медицинскую школу или бродить по подвалам Оперы, а потом оскорблять леди, которые их спасли. Теперь откройте рот и возьмите этот термометр. Или мне использовать другое отверстие, чтобы померить вам температуру? — Брилл многозначительно приподняла свои молочно-белые брови и со злодейской улыбкой похлопала термометром по ладони.
Эрик упрямо сжал губы, свирепо глядя на стоящую перед ним и дразнящую его женщину. Во время их молчаливого поединка воль, длившегося всего несколько мгновений, мускулы на его левой щеке начали дергаться. Он не думал, что эта худенькая девушка смогла бы исполнить свою пустую угрозу. «Она, возможно, привыкла изводить своего брата, но стращать меня ей не удастся».
Брилл пожала плечами и уперлась коленом в кровать.
— Что ж, хорошо, парень. Переворачивайся, и мы сможем сделать это по-плохому!
От такого решительного игнорирования всяких приличий у Эрика отвисла челюсть. Воспользовавшись моментом, Брилл мгновенно сунула термометр в его открытый рот. Приподняв одним пальцем его отпавший подбородок, она смотрела на свои карманные часы, следя, когда наступит время вынимать термометр.
Мельком взглянув на разгневанного мужчину, чей рот она в данный момент держала закрытым, Брилл не сумела скрыть улыбку, пробившуюся сквозь ее ледяную броню.
— Я не собиралась на самом деле делать что-либо настолько ужасное. Мне просто нужно было, чтобы вы держали рот отрытым достаточно долго, чтобы я могла измерить температуру.
При этих словах глаза мужчины полыхнули обжигающе белой яростью. Он поднял трясущуюся руку и вцепился в ее нежное запястье железной хваткой.
— Как вы посмели… — прорычал он, его голос дрожал от бешенства. Термометр едва не выпал из его плотно сжатых губ.
Улыбка медленно исчезла с лица Брилл, вновь сменившись маской безразличия. Когда от ее щек отхлынули краски, черные круги вокруг глаз выделились еще сильнее.
— Отпусти меня, парень, — тихо приказала она. — Я могу вынести твой мерзкий язык, но не буду мириться с насилием. Так что или ты отпускаешь меня немедленно или я в полной мере продемонстрирую тебе, к чему может привести ирландский темперамент.
За ее словами последовал напряженный момент: они оба приготовились к схватке, сверля друг друга взглядами. Ее — острый, как зимний день, его — пылающий подобно огню в горне.
Наконец Эрик опомнился и освободил девушку. Никогда в жизни он не поднимал руку на женщину. Эта женщина не должна была стать исключением. Временами он мог быть груб, но чудовищем он не был.
В ответ та наклонилась вперед и вытащила термометр у него изо рта. Бросив на него быстрый взгляд, она отошла от кровати.
— Поздравляю, ваша лихорадка прошла, — мимоходом пробормотала Брилл, отворачиваясь и кладя тонкий инструмент на прикроватный столик. Ее спокойный вид говорил о том, что прошлые разногласия забыты. Но колкий взгляд выдавал досаду.
Приподняв поднос одной рукой, Брилл отвернулась от ошеломленного мужчины и медленно направилась к двери.
— Сейчас вам нужно немного отдохнуть, месье. Важно, чтобы вы не переутомлялись до тех пор, пока полностью не выздоровеете.
— Не рассчитывайте, что я тут останусь, — выплюнул Эрик в ее удаляющуюся спину.
При этих словах Брилл повернулась, на ее лице возникла настораживающе приятная улыбка.
— Никто не собирается вас останавливать, месье. Вы вольны убираться вон, как только будете в состоянии выйти через парадную дверь.
— Тогда я ухожу немедленно! Верните одежду, которую вы у меня украли!
— Я ничего не крала, болван. Ваша одежда сложена на комоде. Попробуйте надеть ее, удачи.
Брилл снова отвернулась от него, отбросив свою сияющую белую косу обратно через плечо. Она слушала, как разъяренный мужчина изо всех сил старается приподняться и сесть. В дверях она заколебалась.
— Кстати… — начала она медленно, — как вас зовут?
Эрик уставился на нее как громом пораженный, все мысли о побеге вымело из его головы. За всю его жизнь редко кто интересовался его именем. Большинство попросту обращались к нему как к Призраку Оперы. Большинству не было до его имени никакого дела. По-видимому, эта девушка не знала правил, по которым всегда строилась его жизнь.
— Эрик… — прошептал он, его смущенные синие глаза избегали ее взгляда. Прочистив горло, он начал снова, на этот раз громче. — Меня зовут Эрик.
Брилл кивнула, ее взгляд смягчился вопреки холодному выражению лица.
— Рада познакомиться, Эрик. Меня зовут Брилл. Я могу написать вашей семье, чтобы они не волновались за вас?
В изнеможении откинувшись на подушки, Эрик отвернулся от девушки и нахмурился.
— В этом проклятом мире нет никого, кто мог бы волноваться за меня. Так что поберегите чернила и свое докучливое сочувствие для кого-нибудь другого.
На мгновение Брилл застыла в дверях. Хотя тирада Эрика должна была казаться жестокой, она услышала лишь мучительную тоску, скрытую в этом высказывании. Несмотря на то, что выражение его лица было столь же суровым, как и маска, закрывающая половину лица, Брилл видела в его усталых глазах опустошенность.
— Вы выглядите уставшим, — сказала она невозмутимо, прилагая усилия, чтобы не позволить своему голосу выдать то, что она разглядела за броней мужчины. — А теперь отдыхайте. Если вам что-нибудь понадобится, я в соседней комнате. Вам нужно только позвать, и я услышу вас. Сладких снов, Эрик.
И с этими словами Брилл развернулась и покинула комнату, тихонько прикрыв за собой дверь. Эрику оставалось только изнемогать от ярости, кипевшей в нем после стычки.
Несмотря на пылающий гнев, глаза Эрика медленно закрывались. Со вздохом он откинулся на подушки и заснул на удивление спокойным сном; голос Брилл эхом отдавался у него в голове. «Сладких снов, Эрик. Сладких снов…»

Глава 9: Плач над пролитым молоком

Забрезжило утро — холодное и пасмурное. Огромные клубящиеся тучи кружили по небу, отбрасывая на мир внизу унылые серые тени. Ветер завывал и бился в стекла, заставляя их дребезжать в рамах: ужасный звук отдавался по всему дому. Снег бешено кружился под порывами ветра, пряча мир за покрытыми инеем окнами.
Брилл сонно села, когда порыв ветра распахнул окно в ее комнате, с грохотом впечатав его в стену. Брилл ворча перелезла через крохотное тело с эбеново-черными волосами, лежащее рядом с ней, и бросилась закрывать зияющее окно.
Когда она напряглась, чтобы дотянуться до распахнутой фрамуги, ветер ворвался прямо под ее тонкую хлопковую ночную рубашку, и холод пробрал Брилл до костей. На ее спутанные волосы опустился снег, усыпав голову мелкими искрящимися капельками воды. Со сдавленными проклятьями Брилл до половины высунулась в окно и наконец ухватилась за задвижку и дернула ее, захлопывая окно. Задвижка со стуком плотно опустилась в пазы, и Брилл обхватила себя руками.
Переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться, Брилл направилась обратно в кровать. Сев на край, она ласково положила руку на темноволосую голову ребенка, продолжающего безмятежно спать. Маленькая девочка вздохнула во сне и перевернулась, сунув в рот большой палец.
Брилл улыбнулась и провела пальцем по пухлой детской щечке, затем поднялась и направилась к стенному шкафу. Она открыла дверцу и уставилась на его содержимое. Будучи женщиной практичной, она не носила одежду ярких цветов и с оборками с тех пор, как вышла из детского возраста. Работа добровольцем в больнице ветеранов не располагала к кружеву и жемчугам. «Боже, быть практичной иногда надоедает. Не то чтобы мне было на кого производить впечатление. Но все же…»
Достав простой жакет цвета морской волны и подходящую юбку, Брилл бесшумно повесила их на спинку стула, стянула через голову ночную рубашку и надела чистую сорочку. Скривившись, она обернула корсет вокруг талии и застегнула его впереди. Только у женщин, которые могут позволить себе горничную, корсеты зашнуровываются на спине, и у Брилл определенно не было времени, чтобы тратить его на подобные глупости, хотя состояние семьи ее покойного мужа легко бы предоставило ей такую роскошь.
Однако еще десяток лет назад ей пришлось остаться за стеной, которую возвело богатство, когда могущественные Донованы не одобрили ее брак с их младшим сыном. Даже после смерти Джона лорд и леди Донован отказались поддерживать свою убитую горем беременную невестку. Лишь старший брат Джона, Эндрю, остался с ней. Предоставив ей жилье и использовав свои связи, чтобы обеспечить ее безопасность. Если бы не он, Брилл пришлось бы жить в нужде и обременять Коннера.
Теперь она жила так, как ей было удобно, чувствуя удовлетворение, которое совершенно не подобало жене богатого английского аристократа. У Брилл был прекрасно обставленный дом, приносящая удовлетворение работа и любящая семья. У нее было все, на что только может надеяться молодая вдова.
Быстро натянув белую блузку, юбку и жакет, Брилл подошла к двери и тихо вышла из комнаты. Расчесав рукой волосы, она заплела пряди в небрежную косу.
— Какой унылый день, — пробормотала Брилл про себя, проходя мимо окна.
Тряхнув головой, она побрела на кухню и поставила чайник кипятиться на печке.
Брилл никогда не была гением от домашнего хозяйства, у нее не было способностей в кулинарии. Отец растил ее не в том окружении, которое принято называть женским. На самом деле он воспитывал ее больше как сына, нежели как дочь, содействуя ее далекому от принятых норм образованию и позволяя ассистировать ему в работе. И все же натура перфекционистки требовала совершенства вопреки ее абсолютной незаинтересованности в данном предмете, независимо от места. Брилл тратила несчетные часы, корпя над комковатой подливкой и подгоревшими пирогами, когда была моложе. В итоге она научилась готовить вполне сносно, хоть и не похвально. В любом случае, она скорее предпочла бы очистить зараженную рану, чем испечь пирог.
Результатами сегодняшних утренних усилий были подслащенная овсянка и порезанные фрукты, и на это ушло всего полтора часа. Брилл посчитала удачей, что ничего не сожгла. Сняв кастрюлю с овсянкой с огня, она наполнила маленькую миску и положила на поднос немного фруктов.
Осторожно взяв поднос, Брилл вышла из кухни и направилась по коридору до двери, за которой до недавнего времени располагалась ее спальня. Заколебавшись перед дверью, она приложила к ней ухо и прислушалась, нет ли внутри какого-нибудь движения.
В комнате было тихо, как и всю прошлую ночь, что позволило Брилл насладиться первой за неделю ночью непрерывного сна. Сон в кровати был райским блаженством после недели дремы в неудобном кресле. Теперь, раз незнакомец пришел в себя, она покинула комнату. Было бы совершенно неуместно, если бы она осталась, и Брилл не была полностью уверена, что сумела бы уснуть, зная, что в любой момент тот может открыть свои поразительные глаза и посмотреть на нее. По некоей необъяснимой причине он заставлял ее болезненно осознавать собственные действия. За то короткое время, что они общались, его глаза прожгли ее насквозь, десятикратно увеличив ее природную застенчивость. Это выводило из себя.
Передвинув поднос так, чтобы он упирался ей в бедро, Брилл подняла кулак и постучалась. Выждала секунду и постучала снова. Пожав плечами, она толкнула дверь и вошла в комнату. И успела сделать лишь пару шагов, как едва не споткнулась о распростертое тело Эрика.
Торопливо бросив поднос на ближайший комод, Брилл опустилась на колени рядом с Эриком, положив руку ему между лопаток. «У него такие красивые плечи…» От блуждающих в голове мыслей на ее щеках мгновенно расцвел румянец, хотя она очень старалась не показать своего замешательства.
— С вами все в порядке? Что случилось?
Эрик повернул голову и посмотрел ей в лицо сквозь прорезь в маске. Передернув плечами, он сбросил руку Брилл.
— Я просто пытался убраться из этого проклятого места. И пока не оказался на полпути к двери, не осознавал, что на то, чтобы просто выйти из дома, мне может потребоваться неделя.
Услышав это злобное ворчание, Брилл закатила глаза и потянулась, чтобы прикрыть бедра мужчины простыней, которую он прихватил с собой. И перед тем как это импульсивное действие достаточно укрыло его, была близка к тому, чтобы увидеть обнаженный зад мужчины.
— И вам доброго утра, Эрик, — бодро прощебетала Брилл, зная, что это рассердит его. — Так, давайте попробуем поставить вас на ноги.
С усталым вздохом темноволосый мужчина уступил ее просьбе и не отбивался, когда она постаралась поднять его. Брилл знала, что его гордость страдает от слабости тела. Какой мужчина желал бы, чтобы его опекала женщина? С этой мыслью она принялась болтать о погоде в попытке отвлечь его от сложившейся ситуации.
Они добрались до кровати до того, как тема зимней бури исчерпала себя. Эрик с благодарностью опустился на подушки, и Брилл плотно подоткнула вокруг него одеяло.
— Так-то лучше. — Повернувшись, она пересекла комнату, чтобы снова взять поднос. — Я принесла вам завтрак. Вы не съели ни крошки с того момента, как очутились здесь, так что наверняка голодны. К сожалению, это всего лишь овсянка, я не хочу нагружать ваш желудок.
Тень улыбки скользнула по лицу Брилл, поскольку она опять пыталась быть дружелюбной. Даже крохотная щель в чопорном облике заставляла Брилл испытывать острую неловкость. Мужчина же просто действовал ей на нервы. «Я не чувствовала себя так чудно ни с одним мужчиной с тех пор, как встретила мужа». Размышления заставили ее забыть о смущении и вернуть себе остатки самообладания — застарелая скорбь все еще была сильна.
Эрик выразительно уставился на нее.
— Я не голоден, — проворчал он.
— Конечно же голодны. Вы не ели целую неделю! — воскликнула Брилл, беря в руки миску с овсянкой и садясь на край кровати.
Увидев, что его слова оставлены без внимания, Эрик мгновенно впал в ярость. Слишком часто красивые женщины игнорировали его желания, игнорировали его. Хотя Брилл и была физически полной противоположностью Кристины из-за своей блеклости, на нее легко можно было выплеснуть всю агонию его разбитого сердца.
— Я сказал, что не голоден! — со всей мочи взревел Эрик, выбросив руку вперед и выбив миску из рук Брилл. Миска перевернулась ей на колени, и овсянка расплескалась по чистым юбкам.
После его опрометчивого поступка на мгновение воцарилась потрясенная тишина. Прикрыв ладонью разинутый рот, Брилл уставилась покрывающее ее одежду на месиво. Эрик набрал воздуха, чтобы продолжить свою тираду, но внезапная боль в обычно спокойных глазах Брилл остановила его слова.
Он не задумывался перед своей выходкой, его действиями управляли гнев и душевная боль. Но теперь, когда широко открытые глаза Брилл заблестели от непролитых слез, где-то в глубине его живота заклубились смутные угрызения совести. Сдержанные манеры Брилл были обманом, под слоем безмятежности она была всего лишь усталой молодой девушкой. Изнеможение сделало ее эмоциональной.
Эрик открыл рот, но прежде чем смог сказать хоть слово, Брилл тихо поднялась с края кровати, сжимая керамическую миску побелевшими костяшками пальцев.
Она стояла неподвижно, пытаясь сдержать слезы, ее нижняя губа едва заметно дрожала. Прошло несколько секунд, прежде чем шок начал проходить — и изменения в ее чертах были пугающе резкими.
Ярость медленно заливала багровым бледное горло Брилл, окрашивая щеки ярким румянцем. Боль в ее глазах исчезла подобно тени в солнечном свете, но, вопреки ожиданиям, лед не заморозил черты девушки в маску спокойствия. Вместо этого в глазах расплавленной сталью полыхнула неприкрытая чистая ярость. Брилл полностью утратила невозмутимость.
Она медленно перевела горящий взор на лежащего в постели мужчину. Сжав руки в кулаки, Брилл скользнула взглядом по его взволнованному лицу, затем одним плавным движением повернулась и со стуком поставила миску на поднос. От силы, с которой она это сделала, зашатался столик, да так, что Эрик был уверен — он вот-вот опрокинется.
Крутанувшись обратно, Брилл сделала один угрожающий шаг к кровати, ее губа приподнялась, обнажая зубы, и женщина зарычала:
— Вы… вы… пустоголовый болван… блохастый сукин сын! Как вы посмели, месье, так ужасно обойтись со мной? Кто дал вам право лежать здесь и проклинать каждое мое действие, когда все, что я делала с момента нашей встречи, так это обращалась с вами со всем возможным уважением? Я смирилась с вашим надутым видом и острым языком, я не спала ночами, а теперь вы обходитесь со мной хуже, чем с животным. Я даже пострадала от вашего вызванного лихорадкой нападения без единой жалобы! — закончила она, резко указав на синяк под своим глазом. «Я битый час готовила эту чертову овсянку!»
В течение этой эмоциональной тирады голос Брилл поднялся до крика, от волнения ее мелодичный акцент усилился, искажая слова.
— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, поэтому отныне я больше не буду вашим мальчиком для битья! — рыкнула она, наклонившись вперед и тыча пальцем Эрику в грудь. — Еще раз позволите себе выйти за рамки дозволенного, вымолвите хоть одно оскорбительное слово — и получите то, что заслуживаете! Хороший пинок под зад!
Повернувшись на каблуках, Брилл промчалась через комнату и выскочила за дверь, захлопнув ее за собой с такой силой, что некоторые картины, висевшие на стене, сорвались с гвоздей и разбились. Эрик был ошеломлен ее яростью. Эта вспышка была полной неожиданностью, учитывая обычно спокойную манеру поведения Брилл. «В тихом омуте…»
Брилл неслась по дому, ее коса яростно моталась из стороны в сторону при каждом шаге. Сердце все еще колотилось от кипящего в жилах гнева. «Не могу поверить, что настолько потеряла контроль над собой. Я так не злилась годами! Но уверена, этот мужчина заслужил это! Я никогда не встречала более невыносимого человека, чем он…» Сбавив шаг, Брилл открыла дверь во временно используемую ею комнату. Тихо закрыла ее за собой и сразу направилась к шкафу, чтобы переодеться в чистое. Она еще даже не начала раздеваться, когда тишину раннего утра нарушил заспанный детский голос.
— М-мама, на кого т-ты в-вопила? — вопрос был задан на чистом английском, но с легким заиканием.
Брилл отвернулась от шкафа; поджатые губы растопила ласковая улыбка, когда ее взгляд наткнулся на ребенка, только поднявшегося с постели. Гладкие черные волосы девочки торчали под странными углами, а ее ангельские щечки были все еще розовыми со сна.
— Прости, я разбудила тебя, милая. Мама ни на кого не вопила.
Маленькая девочка уставилась на Брилл на удивление недоверчивыми серыми глазами. Она была невероятно проницательна для своих трех с половиной лет.
— Т-ты к-кричала на с-спящего человека? — спросила девочка, выскочив из постели и подбежав к матери, на ходу поднимая ко рту большой палец.
Брилл раздраженно стянула с себя испачканные жакет и юбку.
— Ария, сколько раз я просила тебя не соваться в бывшую мамину комнату?
— Много, — невнятно промямлила Ария с пальцем во рту и потерла заспанные глаза. — Н-но я не заходила…
— Да неужели? Тогда как ты узнала про спящего человека? — спросила Брилл, переодеваясь в теплое серое хлопковое платье.
— Я в-видела его во сне п-прошлой н-ночью, — сказала девочка, вынув палец изо рта. — Можно я н-надену сегодня свое розовое п-платье?
Брилл замерла, перестав застегивать пуговицы на платье.
— Что ты имеешь в виду, дорогая?
Ария сверкнула широкой улыбкой, продемонстрировав дырку на месте недавно выпавшего зуба.
— Я з-забыла, — сказала она рассеянно, цепко ухватила юбки Брилл и принялась размахивать ими туда-сюда. — П-пожалуйста, м-можно я н-надену розовое платье! — захныкала она, этот разговор явно вызывал у нее скуку.
Вздохнув, Брилл кивнула, вызвав у дочери восторженный визг. Ария убежала к своему комоду и выдвинула ящик, вытащила из него платье и принялась неуклюже натягивать его через голову. Брилл быстро отловила сражающуюся с платьем девочку и с редкостной сноровкой помогла ей просунуть тонкие ручки через правильные отверстия.
— М-можно я поиграю сегодня на п-пианино? — спросила Ария, кружась по комнате и любуясь, как отделанные оборками юбки закручиваются вокруг ее коленок.
— Да, но прошу тебя, дождись окончания ланча, — рассеянно ответила Брилл, закончив застегивать платье и шагая к двери и одновременно застегивая платье.
— М-можно я пойду и п-поздороваюсь со спящим ч-человеком? — застенчиво спросила Ария, дождавшись, когда Брилл отвлечется от пуговиц.
— Д… Нет! Нет, нельзя! Это нехороший, нехороший человек. Он тебе совсем не понравится, — твердо заявила Брилл с ноткой недавнего гнева.
Ария молча надула губки, ее темные брови резко опустились, нависнув над большими серыми глазами.
— Н-но ты говорила м-мне быль вежливой со всеми!
— В данном случае мы сделаем исключение. Арианна, не испытывай мое терпение. Я уже сказала нет!
— Н-но он очень г-грустит, м-мама. Как т-ты о п-папе. М-может, п-поэтому он н-нехороший!
Брилл замерла на месте и медленно повернулась, чтобы посмотреть на Арию, вперед нее проскользнувшую на кухню. Ее дочь всегда обладала врожденным даром чувствовать определенные ситуации и людей, но с годами случайные всплески проницательности становились все более и более частыми. Ария могла унаследовать цвет волос покойного отца, но становилось заметно, что она в первую очередь мамина дочка.
— В любом случае, он гадкий человек, и, возможно, маме придется снова кричать на него. Так что тебе пока нельзя идти и докучать ему, Ария.
— Лааадно! — пропела Ария — теперь ее внимание привлекли кусочки яблока на кухонном столе.
К сожалению, Брилл не владела поразительным талантом дочери прощать и забывать. Вместо этого она была способна цепляться за обиды годами. Сев на стул и наблюдая, как Ария жует свой завтрак, Брилл накручивала себя, вспоминая поступок Эрика. «Грустит он, ага, как же… Я могу распознать грубияна с первого взгляда. И пока он не извинится, буду относиться к нему с тем же уважением, с каким он относится ко мне».

Дальше >>>

В раздел "Фанфики"
Наверх